+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

04 октября 2017, в 13:46

Весна

         В конце апреля 1986 года по батальону поползли какие-то слухи про то, что «что-то», «где-то», «какое-то» ЧП произошло, а «мы», и «нас», наш батальон, «БУДЕТ ТУДА ЕХАТЬ», и там служить и патрулировать. Было объявлено о полной боевой готовности, даны указания проверить всю экипировку и технику для защиты от химического и радиоактивного поражения. Нас построили на плацу, и комбат толкал речь, не конкретизируя задачи и не называя места, куда мы должны были выезжать «на задание». Под большим вопросом была наша патрульная служба в городе в тот день. Распорядок дня был нарушен. Все что-то собирали и проверяли. Водилы срочно были отправлены в гаражные боксы готовить автомобильную технику к выезду. Мы, солдаты, обрадовались! Поедем, сменим обстановочку. Пошёл слушок, что мы едем куда-то под Киев, и там будем нести службу в оцеплении какой-то закрытой зоны. Так как погода уже становилась тёплой и почти летней, это нас ещё больше порадовало. Жизнь в палатках и на природе. Нет ничего лучшего для служебного времяпрепровождения солдат, которые хотят сменить повседневную городскую одинаковость на что-то романтичное – природно-развлекательное. А мы ведь и были в возрасте романтиков. Не радовал такой расклад только тех, кто со дня-нА-день, вот-вот, собирался увольняться в запас и уходить из Армии на дембель. Они понимали, что их скорое возвращение домой, под угрозой. О возможном приостановлении демобилизации было объявлено на общем построении. Дембеля сразу отреагировали на это тем, что стали быть агрессивными. Если до этого момента, они, ко всему происходящему вокруг них военному движению, никак не относились, в предвкушении скорой дороги домой, и даже были культурными, и уже даже гражданскими, по отношению к салагам, то теперь, их раздражало всё. Они цеплялись с пол-оборота.

         До обеда, жизнь в батальоне кипела подготовками, проверками и погрузками снаряжения. После обеда было объявлено, что мы всё же идём на службу в город. На следующий день всё повторилось. А потом нам стало известно, что рванул Чернобыль. Наш батальон не был направлен в чернобыльскую зону. Дембелей отпустили домой. Из нашей части, взяли лишь одного солдата-водителя, и БТР, за которым он был закреплён. Когда он уезжал, мы уже не радовались и не завидовали тому, что ему «повезло» сменить однообразную, привычную и поднадоевшую обстановку бытия в нашей части, а понимали, куда он уезжает, и какие последствия могут его ожидать в будущем. Но понимали мы это, ещё не так осознанно, и отчётливо, как это, оказалось на самом деле, в последствие. Его командировали в Чернобыль, якобы, на одну недельку, для того, чтобы он перегнал туда свой БТР и вернулся назад в часть. Он вернулся в батальон, незадолго до своего дембеля, примерно через год, повзрослевший, с усами, и, режущей наши взгляды, сединой в волосах и грустью в глазах. Хотя он так и оставался солдатом нашей части, но вернулся в батальон в общевойсковой, зелёной, форме, и ещё некоторое время ходил в ней, пока ему не выдали нашу, тёмно-серую, «ментовскую». Перед увольнением в запас, он успел несколько раз сходить на службу в город, о чём так мечтал весь этот «чернобыльский год». Как сложилась его жизнь после Армии, я не знаю, но он нам рассказывал такие истории про зону, которую теперь называют «Зона Отчуждения», что мне не верилось, что такое может быть, и что руководство страны, может так поступать со своими гражданами и солдатами. И только теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что его рассказы были чистой правдой. Честно о радиации, тогда, никто не рассказывал. Солдат, добровольцев и специалистов, в «Зону», посылали как пушечное мясо. Ну, впрочем, как и всегда в Советском союзе. Военные чинуши, осуществлявшие контроль и охрану той территории, покрывали и руководили «схемами мародерства» в Припяти и окрестных сёлах. Сколько радиоактивного имущества и автотранспорта было вывезено из «Зоны» в мирную жизнь граждан Саюзасаветских, знает только Господь Бог и оНИ – «ЛюдиБезЧести», те, которые находились на безопасном расстоянии от смертельной радиации, но посылали в неё, таких пацанов, как солдат-водитель БТРа из нашего батальона. Я потом, встречал таких мордатых полковников и генералов, именующихся «Участниками ликвидации аварии на ЧАЭС». Они размахивали своими ксивами «Чернобылцев», когда выдуривали у «государства» очередную льготную квартирку для своих детей или внуков. …через суд, …через «Именем Украины», …визжа, что им негде жить, что они своё здоровье положили, что работают на одни лекарства. А получив таковую, не спешили в неё въезжать, и сдавали её внаём за валюту, а продолжали жить в квартирах своих тёщ, …мам, …тёть и дядь, которые, в свою очередь, понятия не имели о том, что у них есть эти квартиры, и они, являются собственниками этих квартир.

         Уже когда наш солдат-водитель-чернобылец, покинул батальон на дембель, мы, находясь на очередных полевых занятиях в с.Подгородном, во время пятиминутной передышки, стояли на песчаном берегу Днепра, у самой кромки воды, и ссали взводным солдатским строем в эту воду, и вспоминали его, и гадали о том, заражена ли радиацией та вода, в которую мы теперь ссым. И мы, потом, уже не в Армии, ещё долго будем вспоминать и думать о том, в какой воде, тогда, летом 86-го, мы - солдаты, находясь в увольнениях, купались на городских пляжах Днепра, надеясь, что ТА ВОДА, всё-таки, в тот момент, когда мы в ней купались, уже утекла, и унесла с собой, тот «Смертельный Мирный Атом». Мы снимали свою военную одежду, аккуратно складывали её на какой-нибудь оголённый из-под пляжного песка каменный булыжник или пенёчек, находившийся неподалёку от воды, и заходили в приятно-освежающую влагу, в разгар летнего зноя, и это – было той из немногих радостей, которая напоминала нам, о существовании в нашей тогдашней военной жизни, точнее – за, её пределами, всевозможной многости курортов. Лесных, морских, речных и горных. И от таких мыслей, нам становилось веселее, и думалось о том, что всё ЭТО, закончится, и мы уйдём из Армии и поедем на эти курорты, и вся ЖИЗНЬ у нас ещё впереди. Мы валялись в песке, и, мечтая, разговаривали об этом, стараясь хоть слегка загореть теми частями тела, которые в военной жизни были постоянно скрыты под одеждой от летнего солнца, и сравнять их цвет загара, с уже загоревшими частями нашего тела. «Уже загоревшими частями нашего тела», была голова, точнее голова с шеей и кисти рук по манжет. Когда солдат раздевается до «состояния трусов», и поднимает обе руки вверх, так, что кисти рук находятся на уровне головы-лица, то становится похоже на то, как будто бы смотришь на его лицо через затемнённую коричневым цветом прозрачную плёнку. Всё тело, от шеи и до пят, светлое, и только голова, шея, и кисти рук, имеют тёмный окрас. Ну, и ещё, та часть головы, которая скрывается под шапкой, фуражкой или пилоткой, тоже, не загоревшего цвета. Особенно забавно это смотрится тогда, когда целый взвод, рота, или даже батальон, находятся в состоянии «до трусов». Люди в трусах, с тёмными головами и кистями рук, построенные ровно в строй, выглядят, как военнопленные времён Второй Мировой.  

              Наши потребности в смене обстановочки, и какого-нибудь путешествия или временного переезда из батальона в постороннее от привычного бытия пространство, всё же были удовлетворены. В Павлограде завёлся маньяк! Он с определённо-устойчивой периодичностью вступал в сексуально-половые отношения с молодыми гражданочками, против их воли, и по-окончании сего, убивал их насовсем. Нам об этом, на утреннем построении, объявил комбат. Он сказал, что наш батальон должен выдвинуться в Павлоград, и там, способом усиленного патрулирования его улиц, способствовать поимке маньяка-убийцы, и что эта операция продлится не меньше одной недели, а мы, всё это время, будем проживать там, в помещении местной школы. Мы обрадовались, потому что нам хотелось хоть как-то, что-то, изменить в нашем приевшемся военном существовании. Было понятно, что как минимум – одно «Поле» (выезд на полевые занятия) мы просачкуем, и этот очевидный факт усиливал нашу радость от предстоящей кампании. Мы разобрали наши кроватки по запчастям, и вместе с матрасиками, подушечками, и прочей спально-инвентарной утварью, погрузили в грузовики, сели в них сами, и поехали спасать город Павлоград от маньяка.

Это было лето, и дети не ходили в школу, в которую нас поселили. Кровати мы поставили в спортзале, ровными рядами, повзводно. Кормились мы в школьной столовой, а озаборенная территория школьного двора, выполняла функцию территории воинской части, условно, потому как никто не мог запретить мальчишкам приходить и играть на своём школьном стадионе в футбол. Вместе с ними, в футбол, играли и мы, а вечером – уходили охотиться на ущербного ёбаря. Здесь у нас не было точных маршрутов и графиков передвижения по ним. Это – давало понимание некой свободы и не напрягало постоянным контролем за временем, но и в тот же момент, позволяло более продуктивно нести службу, самостоятельно определяя нужность своего присутствия в той, или иной части маршрута.

       Мы шоркались по неизвестным нам улицам, кварталам и подвалам. Традиции «кормить нас бесплатно» в кафе и ресторанах, в этом провинциальном городке, не существовало – некому было здесь прививать любовь к милицейским солдатам, потому что раньше наш батальон никогда не нёс службу в этом населённом пункте. Мы стали её уверенно прививать и доктринно насаждать. Заходя в подобные мероприятия-заведения, мы начинали с задушевного разговора с сердобольными тётушками-поварами и булочницами-кондитерами: «Что?», «Как?», «Где?» и «Почему?». Рассказывали о своём социальном происхождении, и намекали на свою солдатскую гОлодность, и на то, что возможно где-то, кто-то, накормит и их сыновей-солдатиков. И это срабатывало – нас кормили и любили. Мы «бомбили точки», и на ужине ели булочки, халву, и всякие другие неуставные вкуснятости, полученные нами из закромов кондитерских цехов, хлебопекарен и других злачных мест гостеприимного Павлограда. Самое главное, что наше командование, закрывало на это явление глаза, в отличие от аналогичного «мародёрства» в Днепропетровске – пункте нашей постоянной дислокации. Наши солдаты обзаводились новыми пассиями, встречались с ними украдкой на службе, влюблялись и обменивались адресами для почтовой переписки в будущем. Жизнь «по Дарвину» продолжалась.

        Кроме того, что мы удовлетворяли свои потребности в пожрать, мы, конечно же, честно несли свою службу, и если вопрос становился «Служить или уйти на лево?», мы, конечно же, выбирали «Служить!», и мы – «Служили». Мы раскали по закоулкам, помойкам и подъездам, чердакам и подворотням. Мы пристально всматривались в лица мужчин от 30-ти до 35-ти, среднего роста, постриженного под канадку. Нагло, иногда по-хамски, с приблатнённо-уверенным нахрапом, чтобы обескуражить потенциального преступника, спрашивали у них документы, анализировали их поведение, всматривались в глаза и руки, вежливо извинялись, козыряли честью, братались, и отпускали. Мы охотились за «Гадом»!, – по-мальчишески, по-ментовски, по-военному, по-граждански, по совести. Мы ходили с кобурами, полными пистолетов «Макаровых», но у нас к ним, не было патронов. Нам их не выдавали, потому что мы были ещё детьми, по мнению тех взрослых дядей-генералов, которые выпустили нас ловить матёрого убийцу «голыми руками», и могли этими патрончиками, поубивать друг друга, опять же – по рассуждению всё тех же, «великих» стратегов-генералов. Мы патрончики находили себе сами, у старшины «Рекса», который в отличие от штабных пердунов-военных-начальников, понимал адекватность наличия у нас, хоть какого-нибудь арсенала боеприпасов. Списанные патроны, он давал нам «по-блату», кто спрашивал, взамен на нашу порядочность и строгое молчание в случае палива, и не рассказывания «где взял?». Днём мы носили патроны в наших карманах, а выходя на маршрут патрулирования, вгоняли их в пистолетные магазины, опасаясь, что при проверке со стороны офицеров, можем быть подвергнуты наказанию, вплоть до отправки в дисбат. Но мы – делали это. И никто из нас, не поубивал друг друга, зато – мы чувствовали себя вооружёнными и в относительной безопасности.

         Мы поперетаскали в райотделы и опорные пункты Павлограда, хУеву гору подозреваемых мужиков из населения этого города. Устанавливали их личности и фиксировали. Отработка города шла по полной программе благодаря нам, нашей собственной оперативной инициативе. Мы передавали «подозреваемых» городским ментам, а они отрабатывали контингент по своим параметрам. Как потом уже выяснилось, одним из доставленных, и был тот, которого мы все искали, за которым охотились, но он был отпущен. Его, всё же, чуть позже, наши ребята взяли почти «на горячем». Он оказался заезжим гастролёром из РСФСР, где совершал точно то же, и уехал оттуда, по причине того, что уж очень там «наследил». Его предал его «чёкающий» рязанский говорок, пьянючее состояние и золотая цепочка с крестиком, убиенной им женщины. Его руки были в крови, а в его кармане нашли «раскладуху», которая также, была запачкана липкой кровью жертвы.

         Мы уезжали из Павлограда с чувством выполненного долга и хорошей качественной работы. Мы вернули «Рексу» патроны от ПМ. Комбат получил преференции и награды. Ребята, которые способствовали задержанию «мужчинки», были отмечены и поощрены. Им подарили электрические бритвы и выдали алюминиевые значки-награды. Остальные – граматированны и отмечены во «внутренних хрониках МВД», потому что во «внешних хрониках» – у нас, в «Той Стране», маньяков быть не могло.

           Этим же летом, где-то в послеобеденное время, по нашему батальону, пронзительно завизжала тревожная сирена, а из селекторных громкоговорителей, последовала команда дневального с первого этажа нашей казармы: «Батальон! Тревога! «Ясень-1»!». Это означало, что вся «пехота патрулей» – главная составляющая нашего батальона, капитан Внутренних войск МВД УССР – Алёна Марковна, водители всех мастей – «Мазута», хозяйственный взвод – «Свинопасы», и все наши командиры, включая старшин-кусков, прапорщиков, и высшее командование нашего воинского сообщества, должны были в течении пару минут собраться на общее построение на плацу, без вооружения. Это не касалось только тех солдат и офицеров, которые в тот момент находились в наряде, и обеспечивали охрану территории нашей воинской части и её функционирование: повара, дневальные, наряд по кухне.

 

Справка: В нашем батальоне, также как и в других подобных нашему, милицейских войсковых частях, по всему Союзу, существовала система градации «Тревог», по их смысловому содержанию, степени важности, и военности. Во внутренних войсках, она носила условное наименование «Ясень». Существовали: «Ясень-1», «Ясень-2», «Ясень-3» и т.д. Каждое из этих условных голосовых оповещений, содержало в себе информацию о том, по поводу чего была объявлена «Тревога», и давало понимание личному составу того, какое вооружение следует взять с собой из оружейного парка, и к чему быть готовыми. Например, если звучала команда «Ясень-3» – это означало, что где-то происходят массовые беспорядки, и нам следует на них выехать и «угомонить массы», и кроме стандартного комплекта боевого вооружения «стрелка-патрульного», следует экипироваться щитами и дубинками, бронежилетами и наручниками, слезоточивым газом «Черёмуха», а вместо обычной стальной каски – шлемом с забралом. «Ясень-5» – стихийное бедствие, «Ясень-7» – химическая или радиоактивная угроза, «Ясень-9» – побег зэка из зоны.

 

          Все вскочили, бросили свои недоделанные работы и мероприятия, оделись «по форме» и выскочили в построение перед уже стоящим в центре комбатом и его заместителями. Церемония приветствия «командира с солдатами» была практически опущена. На лице комбата торжествовала военная серьёзность и безграничный восторг предстоящего «дела» и его личной значимости и полезности в этом «деле». Он оповестил нас о том, что в центре города, на проспекте Карла Маркса, рухнул жилой дом дореволюционной постройки, и что наша задача – в срочном порядке выдвинуться на место трагедии, и обеспечить его оцепление силами личного состава нашего батальона, пока спасатели будут выполнять работы по расчистке завалов и оказанию помощи жильцам рухнувшего сооружения. Так как некоторые из нас, могут быть привлечены к расчистке завалов, то нам была дана команда экипироваться сапёрными лопатками, и противогазами, для защиты от пыли и газа.

         Уже через несколько минут, наши машины, набитые личным составом и сопутствующим спасательным инвентарём, как то – носилки, одеяла и медикаменты, с рёвом сирен и люстрами синих мигалок, мчали проспектами Города Армии, игнорируя красные светофоры. Мы со всей серьёзностью гордились нашей значимостью и нужностью этому Городу, его гражданам. Мы ехали помогать его жителям, и спасать нуждающихся людей в нашей помощи. Мы ехали работать. Служить! Информации о пострадавших, не было никакой, и мы домысливали об этом сами. Мы ехали и молчали, изредка перебрасываясь между собой фразами о предстоящей работе, о возможных трудностях и последствиях обвала.

         Домчались быстро. Чётко, слаженно и организованно, по команде наших офицеров, мы повыскакивали из глоток кузовиков и тот час же распределились, оцепив зону бедствия. Комбат строго объяснил нам условия оцепления. Мы должны были контролировать и не допускать прохождения внутрь оцепления посторонних лиц. Когда мы приехали на место, то там уже присутствовало некоторое количество карет скорой помощи и пожарных машин. Никаких возгораний и пожара не было. Стены оцепленного дома были целы, и стояли нетронутыми, в них даже были целы окна, а межэтажные перекрытия, были сложены грудой строительного мусора внизу, на первом этаже. Деревянные балки перекрытия, между первым и вторым этажами, ещё держали между собой части пола-потолка, создавая полуразрушенные навесы у стен былых комнат и квартир. Вокруг стен обрушенного дома, ходили растерянные и потерянные от случившегося, его бывшие жильцы. Мужчины – в семейных трусах и спортивных шароварах, в майках и босые. Женщины – в домашних халатах, и в нижнем белье. Все они были в пыли, и трудно было разобрать истинный цвет их волос, потому что они были покрыты слоем седой пыли рухнувших конструкций. Их седые от пыли лица, контрастно выделяли тёмные глаза с белыми ресницами и красные губо-рты. Они были все на одно лицо и выглядели как альбиносы. Возле одной из машин скорой помощи, в истерике, в окружении медиков, которые пытались её успокоить, билась молодая женщина, которая кричала и просила достать её грудного ребёнка из-под завала, или пустить её саму это сделать. Ей укололи какое-то успокоительное и она отрешённо обмякла, продолжая бормотать про спасения её девочки, которую звали Настя.

         - Настя, солнышко моё…! Девочка моя бедненькая…! Доченька моя любимая…! – стонала мать.

         - Успокойтесь пожалуйста девушка… Видите, уже солдатики приехали. Сейчас её найдут – старался успокаивать женщину молодой парнишка, врач скорой.

         - Да где ж они её найдут…!

         - Найдут, найдут, не волнуйтесь, всё будет нормально. Верьте, ничего с ней не случилось. Просто надо разобрать завалы. Всё будет хорошо… - продолжал настойчиво успокаивать женщину врач, обтирая её от пыли.

         Возле другой машины скорой, на земле, на носилках лежало тело человека прикрытое с головой белой простынёй. Ещё, рядом на лавочке, двое медиков накладывали шины на ногу престарелому мужчине, который рассказывал историю о том, как он, только стал выходить из квартиры первого этажа, и всё затрещало, и начало рушиться, и он почти успел выскочить из подъезда, а его жена уехала к сестре, и если бы она не уехала, то наверняка погибла бы под завалом на кухне, где постоянно возится.

        Дом был трёхэтажный, с двумя подъездами. Теперь он выглядел, как руина в декорациях про войну. Дворик почти закрытый, почти «семейного типа» - с лавочками, клумбочками и столиком для домино, с погребками, такими, которые мы иногда, на службе, «добросовестно обносили», находя в них варенья и компоты, консервацию. Тогда об этом не думалось. Думалось о том, как это всё разобрать, как достать из-под завалов людей. Это был или субботний, или воскресный день, и внутри дома, могло оказаться много жильцов, но к счастью, как потом оказалось, людей в доме, когда он рухнул, было мало.

         После нас, к дому приехали подразделения спасателей и солдаты из стройбата, которые почти сразу принялись разбирать завалы. Они складывали строительный мусор в кучи, передовая по «живой цепочке», отдельные его элементы: кирпичи, доски, остатки от дверей. В отдельное место они складывали уцелевшую домашнюю утварь: семейные фотоальбомы, посуду, шкатулки с драгоценностями, одежду, ковры, деньги и документы. За их сохранность и складирование, созданный на месте штаб по чрезвычайным ситуациям, назначил ответственных, которые всё документировали и распределяли по категориям – деньги к деньгам, документы к документам, посуду к посуде. Работали быстро, без лишнего шума и суеты, по-военному.

           Настю нашли наши парни. Её манежик стоял у стены, и когда потолок рухнул, то балка перекрытия образовала над ним навес, под которым девочка-грудничок, и проспала всё то время, пока до неё добрались. Мама была «обезумлена» радостью того, что её ребёнок остался жив, а молодой папашка, вернувшийся с рыбалки, и увидевший разрушенный дом, наколотую равнодушием жену и весть о нахождении его дочери под завалом, теперь трясущимися руками и глазами, благодарил всякого человека, который был переодет в военную форму или в белый медицинский халат. Они носились с Настенькой, которая теперь жадно смактала молоко из мамочкиной грудочки, как будь-то бы она, только народилась, и страх того, что у них теперь нет их жилья, совсем не огорчал эту радость «рождения».

          Под завалами был найден автомат «Калашикова», с боеприпасами к нему и гранатой, альбом «шикарной» семейной фото-порнухи бытового формата, хозяйка которого, теперь убеждала милиционера, вернуть ей её «семейную реликвию», где она была представлена во всей красе и вперемешку со своим мужем и его друзьями, перепуганный кот, который рванул «куда глаза глядят» после того, как его достали солдаты из-под обломков. Бабушка, которую выкопали из кучи строй-обломков, слёзно просила найти её «тревожный чемоданчик», припасённый ею, на случай её смерти, в котором хранилось «праздничное платье», туфли и бельё для загробной жизни. Престарелый, но очень живенький поп с бородой и в семейных трусах, с татуировкой на предплечье, в виде «розы обвивающей кинжал», и с громадной золотой крестякой на шее, вместе со своей молодухой-попадьёй в спортивных тренниках и лифчике, успокаивали эту бабушку, а заодно – активно искали железную баночку среди вещей, которые раскапывали и сносили в одно место спасатели. Эту баночку, чуть позже, нашли, и от любопытства открыли, потому что она была очень тяжёленькой. В ней очутились золотые «царские червонцы», которые тут же, заинтересованно, забрали «для выяснения», два статных мужчины «в штатском». Наверное, это – были КаГэБэшники, потому что они забрали попа и его чувиху в свою чёрную «Волгу» и куда-то увезли. Когда стало темнеть, привезли и включили прожектора, которые освещали всю территорию, как днём, и работы продолжились. Мы стояли всю ночь и ещё почти целый день, иногда меняясь на еду и туалет. Когда этот балаган стал заканчиваться, нас сняли с оцепления, а на наше место привезли солдат из конвойных частей ВВ (внутренних войск), тех, которые в зонах охраняют зэков на вышках.

          Мы вернулись в часть уставшие, грязные и молчаливые. Нас накормили, дали время обмыться и уложили спать. Свою задачу мы выполнили.

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять