+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

27 сентября 2017, в 14:13

Лысые

         На входе в Армию нас встретила группа людей, явно мужского пола. Переодеты они были в военных солдат. У них, как мне показалось тогда, была несколько поломатая психика, и имелись признаки дурного воспитания. То, что у них было нехорошее воспитание и необыкновенная психика, определилось мной потому, что стоя на крыльце перед входом в казарменные помещения, они поочерёдно, дружно, и все вместе, выкрикивали в наш адрес, не будучи с нами вообще знакомыми, странные для нашего тогдашнего мировосприятия, жизнеутверждающие и чарующие наш, ещё необвоенненный разум, фразы, типа: «Драчите жопы, малыши!», «Вешайтесь бля, …душары!», «Вам пиииздец, девочки!», «Ля бля духи расслабленные!», «Вы шо, въебались?!», «Нахуявысюда приехали, …бляди!?», «Шоооты смотришь, …чума болотная?!», …и тому подобное. Как я узнал потом, это были «ДЕМБЕЛЯ». Хэбэшки у них были «в облипку», выцветшие, но явно чисто выстиранные. Шапки-ушанки, лежащие у них на задней части головы, между шеей и теменем, были явно маленьких размеров и имели странную форму, похожую на пилотку, а кокарды были изогнуты по-вертикали почти в трубочку. Погоны, с лычками, также, имели изогнуто-трубчатую форму по всей своей высоте. Сапоги были дОблеска начищены, и их голенища, спущены гармошкой, почти до размеров высоких ботинок, а каблуки подбиты металлическими подковками. Они были аккуратно, и уже не по-армейски подстрижены, идеально выбриты. От них обильно пахло приятными одеколонами. Они курили сигареты с фильтром, держа их небрежно зажатыми у основания между средним и указательным пальцами. Факт присутствия запаха «приятных одеколонов», врезался в память потому, что уже почти 72 часа, как я и мои спутники – будущие защитники отечества, шОркались и отирались по казематным помещениям призывных пунктов и железнодорожных вагонов, которые, преимущественно, пахли фекалиями и блевотиной – для грязноты, а хлоркой и хозяйственным мылом – для чистоты. Этот запах, был вторым приятным запахом, после запаха свежего морозного воздуха, который мы глотнули, когда только вышли на перрон из вагона электрички, которая нас  перенесла из «Большого Города», в «Город Армии»... Город Армии, …оказался, …тоже, …«Большим». Это был, …Дне-Про-Пет-Ровск…!!! Теперь этот полис называется «Днепр».

         Нас завели вовнутрь казарменного помещения на второй этаж, построили в коридоре и предложили отдать все вещи, которые были у нас в руках. Мы безропотно согласились. Нас завели в большую комнату, где были выстроены двухъярусные железные кровати. Мы сели на коричневые табуретки с дырками в центре седалища. Тогда, я впервые понял истинное назначение этой овальной дырки посередине табурета. Она, своей дырявой функциональностью, выполняла роль ручки, с помощью которой помогала солдату удобно себя держать, когда тот стоял в строю или переносил её, а не для того, чтобы отводить исходящие метановые газы, как я думал раньше. Ладонь с развёрнутыми пальцами засовываешь в эту дырку, пальцы сгибаешь, и табурет поднимаешь. Забегая вперёд поясню, что чистка оружия в Армии в тёплое время года, осуществлялась на свежем воздухе – на плацу, и с помощью этой самой табуретки. На ней лежал автомат или пистолет и их составные детали, тряпки, ветошь, оружейное масло. А для того, чтобы табуретка оказалась на улице, её надо было туда вынести, а вынести табуретку в Армии «без строя», - это нарушение Воинского Устава Вооружённых Сил. Военные выстраивались в шеренгу, в левой руке они держали табуреты, подавалась команда, и они «в ногу», «строем», несли табуретки чистить оружие.

Так вот, от происходящего с нами в последние десять минут, мы стали горевать и молча смотреть друг на друга. Мы переваривали тот объём информации, который получили от солдат встречавших нас на пороге казарменной Армии. Через некоторое время к нам привели ещё несколько таких же как и мы начинающих военных, из Ворошиловграда. Сейчас этот город называется Луганском. У них тоже, в коридоре, отобрали все их вещи, которые были у них в руках. Они тоже начали горевать, потому как увидели и услышали всё, то же, что и мы перед входом в казарму. Рядом со мной, на коричневой табуретке, сидел парень из Ворошиловграда. Он был высокого роста и достаточно крепкого телосложения. Сказать что он плакал, я не могу, но у него на глазах были слёзы, и когда он что-то говорил, то в его голосе слышалась плачевная дрожь. Он вспоминал покинутый вчера родной дом, маму и сестру. Периодически смахивал капли слёз, накатившие на его глаза. Он мне представился романтической натурой. Симпатичный и весёлый парень, которому дела нет до Армии, но его туда всё же «забрали». И вот теперь, он сидит здесь – в Армии… Насмотрелся гостеприимства будущих сослуживцев, и откровенно горюет.

Вскоре вошёл сержант и с ним солдат. Сержант представился и сказал, что он будет нас обучать до момента принятия нами присяги, что мы будем называться «учебным взводом». Обучение будет продолжаться один месяц, потом нас расформируют по взводам. В батальоне пять взводов: три основных – «патрульных», и два вспомогательных – «хозяйственный» и «автомобильный». Он рассказал, как именуется воинская часть, в которую мы приехали, и её адрес полевой почты. Адреса всех воинских частей, в той стране развитого социализма, были «полевыми», наверное для стратегической секретности, или на тот случай, когда часть куда-нибудь уедет, а почта приедет за ней.

Сержант был худой и сутулый. У него была маленькая и круглая голова, алые, всегда заслюнявлено-влажные, тонкие губы. Его истинную фамилию я не помню, но мы его сразу прозвали «Аявриком», что было похоже и созвучно с его настоящей фамилией. Он был или из Киева, или из-под Киева. Как выяснилось в последующие годы совместной службы, парень он был не плохой, но колхозноватый, и без фантазии. Он был «черепом», т.е. – прослужил один год. Солдат, который пришёл вместе с ним, был его товарищ – тоже «череп». Пришёл он просто, «за компанию», посмотреть на «животных», то есть на нас, как сейчас выражаются: «потролить лохов».

Когда в комнату вошёл старшина, Аяврик скомандовал: «Встать! Смирно!». Мы вскочили, кто как смог стал «смирно». Старшина скомандовал «Отставить!» и велел строиться и идти на ужин. Мы вышли на улицу, построились в три шеренги, развернулись «Направо!», и шагом «в ногу», пошли в столовую.

- «…раз, …раз, …раз, два, триии…, чёче шааг…!, …правоэ плечо перёёд…! Привыкаем становиться быть военными…!» - кричал подзадоренный своей властью Аяврик.

Так как от казармы, т.е. от места построения личного состава, до столовой всего 25 метров, а для придания процессу похода в столовую, надо было придать «военного пафосу», то в этой Армии, было задумано ходить на короткие расстояния кругами по плацу. Таким образом, получалось, что и поход был похож на поход, и военных понтов было больше, и солдат аппетит нагуливал. А ещё, при этом марше, иногда, отцы командиры, предлагали петь всякие нелепые песни на армейские темы. Например: «У солдата выходной…», «Смуглянка-молдованка…», «День победы…», «Белая армия, чёрный барон…», и т.п.

Кстати, отступая от основной темы моего изложения событий, хочу заметить, что в то время, ни я, ни кто бы то ни был другой, не вдумывались в смысл и содержание последней из приведенных в пример песен. Рекомендую Вам, мои читатели, современным взглядом и разумом, обратить своё внимание на текст этой Чудо-песТни, особенно на её последний куплет. Гарантирую – Вы охренеете, от того, что ТАКОЕ можно было соЧленить, …ещё и повсеместно петь, вплоть до… А теперь представьте себе уровень интеллекта и социального сознания тех людей, которые ЭТО, «напИсали», и тех, которые в ЭТО, действительно верили:

 

…Мы разжигаем пожар мировой.

Банки и тюрьмы сравняем с землёй.

Ведь от тайги до британских морей,

Красная Армия всех сильней…»

 

Ну как…? …И мы эту херь пели. Горжусь тем, что я никогда не знал полностью тексты этих песен. Но это сейчас – «я горжусь», а тогда, я открывал рот как рыба, и изображал поющего солдата, а где-то в глубине моего сознания сидел червяк и кровоточил мою «советскую совесть»:

«…- Я не такой нормальный, как все вокруг. Я даже слова песен наших «советских» не знаю. Я не достоин… Я не в состоянии запомнить… Я не полноценный… Они – вон какие…, а я - …?!».

И даже после таких самобичеваний, я всё равно нииихееера не запоминал, да и не старался. Оно ко мне в голову просто не лезло, …это гавно. Да и Слава Богу!

         Навернув по плацу круга три-четыре, подзадориваемые сержантом Аявриком, под наблюдением старшины, его все называли «Рексом», мы подошли вплотную к дверям в солдатскую столовую, где на стене перед входом, так и было написано: «Солдатская столовая», на красной застеклённой вывеске с серпасто-молоткастой звездой. Наивно остановившись перед закрытой входной дверью, мы получили разъяснения от сержанта, что пока от него не поступит команда об остановке, то советский солдат - защитник всех обездоленных в Мире людей, должен продолжать свой ПУТЬ, но уже на месте, изображая радость на лице и желание продолжать идти ВПЕРЁД, и как можно сильнее молотить подошвой об асфальт или об другое дорожное покрытие, или об «без оного».

- Поняли, животные? – изрёк Аяврик, упиваясь властью главнокомандующего.

Мы поняли, и вновь замаршировали, но уже на месте, и уже вразнобой. Аяврику не нравилось, как мы выплясываем, и он корректировал: «…раз, …раз, …раз, два, триии!..., чёче шааг, …военные!, …пока мне не понравится, будете топтаться на месте, пока подошвы не сгорят…». Так продолжалось минуты две. Потом ему понравилось. Мне тоже понравилось. Чёткий марш на месте целого взвода, а это человек тридцать, да в вечерней тишине, действительно, как-то дисциплинируют и придают какой-то заряд армейской энергии и боевого настроения.

Сержант открыл дверь в столовую и объяснил, в каком порядке мы должны заходить и рассаживаться за столы. Столовая состояла из двух залов, первый был проходным. В столовой стояли длинные столы, вдоль которых стояли длинные лавки. В первом зале было шесть столов, во втором семь. Каждый стол был рассчитан на десять-двенадцать человек, по пять-шесть с каждой стороны. Все столы были уже «сервированы» к ужину и подготовлены к приезду патрульных взводов со службы. Наш ужин происходил в восемь часов вечера, а Патрули ужинали примерно в полночь. Нам выделили три стола во втором зале. Этот зал был предназначен для первого и второго взводов «Патрулей», и взвода «Хозяйственного». Во втором зале столовничали «Третий патрульный» и «Автовзвод». Автовзвод называли «Мазута», потому что они всегда ходили в машинном масле и мазуте от ремонта техники. Руки у них всегда были как у работяг.

На краю каждого стола стояли эмалированные металлические кружки, тарелки из нержавейки, лежали ложки. По центру стола стояли две хлебницы с нарезанным хлебом-кирипичиком. В кастрюле-бачке,  была то ли перловая, то ли ячневая каша. Ещё, в двух тарелках были уложены кусочки жареной рыбы, ровно по количеству солдат за столом. В конце стола стоял чайник с горячим чаем и тарелка с порционными кусочками сливочного масла. Была глубокая тарелка с порезанными напополам солёнными зелёными помидорами. Мы, как попало стали вдоль столов, поступила команда, и мы сели. Голодных среди нас, пока, не оказалось. Видя отсутствие у нас аппетита на такое изысканное угощение, старшина громко скомандовал: «Приступить к приёму пищи!». Сидящий у края стола парень, по команде сержанта, взялся раскладывать кашу по тарелкам, по мере наполнения которых, мы начали её есть ложками. Один из сидящих рядом со мной, парень из моего города, брезгливо заявил в адрес каши, ковыряя и размазывая её по тарелке: «Что это за свинячье вариво?». Старшина это услышал и громко оборвал недовольного «военного» фразой: «Я посмотрю солдат, как ты это вАриво, завтра вечером будешь вылизывать из тарелки до блеска!». Сержант подхватил спитч Рекса, и парочкой фраз с отборными матерными словами, обрисовал ближайшие гастрономические перспективы этого недовольного солдата. Парень понял, что совершил значительную стратегическую ошибку, когда вслух выразил своё мнение по поводу кашной еды. Стол медленно ковырялся в тарелках. Парни, уже молча, не довольствовались солдатской кашей, но на своих лицах этого не проявляли. Я и ещё немногие, из всего нашего «заезда», съели из своих тарелок всё. Я это сделал потому, что меня всегда учили не оставлять еду в тарелке и ценить её, хотя есть мне особо не хотелось. Когда ужин закончился, нас так же как и перед ним, повели кругами по плацу, с песней, в казарму. Нам стали раздавать форму и всякие причиндалы к ней: сапоги, погоны, петлицы и т.п. Мы всё это мерили, пришивали и прикрепляли. Сержант рассказывал нам, как и куда лепится та или иная запчасть военного гардероба. Он показал, как правильно надо наматывать портянки, и оказалось, что никто, кроме нас - парней из Донбасса, не знал, как это делается. У меня эта процедура вообще не вызвала никаких трудностей, потому что перед Армией я учился и работал в шахтном направлении, а там на работе, в шахте, ходили в сапогах и портянках. Форму нам выдавали по размеру, а если она не подходила по каким-то параметрам, то её, тут же меняли на подходящий размер.

Дошло дело и до наших причёсок. В Армии, в которую нас привезли, был свой штатный парикмахер. Он прослужил уже полтора года, и считался дедом. Из инструментов, у него были ножницы, механическая бритва, работающая по-принципу ножниц, электрическая машинка для подбривания, и расчёска. На процедуру нашей подстрижки, он пришёл не один, а как он выразился, «с помощниками». Это были тоже двое дедов. Потом я понял, для чего он пригласил своих товарищей, и не пожалел, что коротко подстригся ещё дома. Меня подстригать было не надо, а парней у которых были «гражданские причёски», этот цирюльник лапошил, как хотел, устроив из этого мероприятия зрелищный цирк. Он усаживал «клиента» на табурет, стоявший посередине комнаты, в которую нас поселили, накрывал простынёй плечи, и начинал состригать волосы, как ему казалось и хотелось,  поинтереснее. Одному, он состриг все волосы кроме чубчика, тем самым создав шедевр для ржача не только его, и его «помощников», но и для нас – новобранцев. Парень ходил с такой причёской, как мальчик из пионерского лагеря довоенных времён, и умолял его достричь, но маэстро-парикмахер, только глумился над его просьбой, и говорил, что это очень стильная и красивая уставная причёска. И что для полноты картины, ему не хватает шортиков, с перекрёстными через плечи и грудь ремнями, белых гольфиков с сандалиями, и пионерского галстука. Другого, одарили причёской «под горшок», и он тоже веселил своим присутствием военное собрание. Третьего, превратили в панка, оставив ему полосу волос вдоль головы, от самого затылка и до лба. Четвёртый мальчик, еврей по национальности и музыкант, участник вокально-инструментального ансамбля на «гражданке», с кучерявой шевелюрой, имел неосторожность приехать в Армию, ещё и с большой густой бородой, был украшен «под молодого Карла Маркса». Это архитектурное решение, больше всего вызывало смеха и радости среди нас, особенно тогда, когда он, по приказу сержанта, облачился в милицейский китель и надел милицейскую фуражку с кокардой в виде герба СССР. Пятому, повезло меньше всех. Ему, просто, с левой стороны головы, вокруг левого уха, оставили не состриженную копну волос, размером с пятерню, при этом, остальные удалив «налысо». Шестому, седьмому, и… Придали внешности Гитлера, запорожского и кубанского казака, Ленина и купца третьей гильдии.  

Не забыть такой увлекательный вечер было не сложно. Когда батальон заехал на территорию, вернувшись со службы, мы находились во дворе возле армейского туалета. Кто-то курил, а кто-то просто стоял и поддерживал разговор о первых наших впечатлениях об этой Армии. После выгрузки личного состава из грузовиков, последовало его построение и короткое подведение итогов дня патрульно-постовой службы, которое закончилось командой «Разойтись и приготовиться к построению на ужин». Часть «разошедшихся» патрулей ломанулась в туалет, где их уже ожидали сказочно подстриженные персонажи. Их трогали, трепали за шалэнни прытчи, над ними ржали и издевались. Если бы в то время, существовали такие же гаджеты как и теперь, то их бы ещё и фоткали, а интернет, пестрил бы невиданными модельными причёсками в стиле «Совиет милитари». И слава Богу, что тогда, этих гаджетов не было, и наша армия, в глазах международной общественности, могла быть похожей на «нормальную».

Особой популярностью среди приехавших со службы солдат, пользовался «Карл Маркс в молодые годы». В промежутке, между окончанием создания его нового образа парикмахером, и выводом всех нас в уличный туалет, он попытался удалить бороду, доступным ему в тот момент, способом – с помощью лезвия «НЕВА», но без его установки в бритвенный станок. Держа острое лезвие пальцами, парень просто срезал волосы бороды, оттягивая их пальцами другой руки, подрезая, как можно ближе к коже. Когда он срЕзал половину своей бороды с правой стороны лица, сержант приказал построиться и вывел нас в туалет. Во время построения, сержант заприметил «изменения» в образе «Карла», и проржав с его видухи, сквозь слёзы солдатской радости, морально поддержал молодого солдата жизнеобнадёживающими словами: «Нот-ты и долбоёб, военный… Тебе здесь реально будет интересно…, ну, держись…!».

Недостриженные головы, конечно же, потом достриг, выровнял и упорядочил их создатель, автор и правообладатель – Армейский Пэрукар. Состриженные волосы собрали и смели, отправив их в топку местной котельной, вместе с нашими иллюзиями о достойной воинской службе на благо Нашей Родины. Владельцы эксклюзивных модельных причёсок, успокоились, и уже перемешались своей незаметностью в общей массе однообразных людей военной внешности.

Их головы брили «наголо», а я вспомнил свою историю «про лысых» из школьной жизни седьмого класса. Это было в тот же учебный год, когда я, наивно и лукаво пологая, или, делая вид, что так думаю, что джинсы – это рабочая одежда, как нам рассказывали наши учителя, пришёл на «Ленинский Коммунистический Субботник» в этих самых американских потёртых джинсах. Об этом эпизоде я рассказывал в прошлой моей книге. Осенью 1979 года, ко мне домой пришли мои школьные дружки-одноклассники, чтобы позвать гулять на улицу. Их было трое, и все они были подстрижены «налысо». Один из них был пострижен ещё в начале учебного года, по инициативе его родителей, потому что его волосы сильно выгорели от морского летнего солнца, и чтобы они восстановились, его обнулили. О его лысости я уже знал и видел, а двое других, предстали передо мной, лысыми, только теперь. Они сказали, что подстриглись «закомпанию», чтобы поприкалываться, и предложили мне тоже подурачиться таким способом, и тоже – подстричься наголо. Я сначала категорически отказывался, но они меня убедили в том, что уже через три недели волосы отрастут, зато будет что вспомнить, и я – согласился. Они привели меня в ту же парикмахерскую, в которой полчаса назад, сами, по-очереди, подстриглись у одного и того же мастера, рекомендовав её, и мне. Девушка с радостью и пониманием сути самого прикола, быстро обстригла мою голову налысо, за семь копеек. Их, вместо меня, заплатил один из моих товарищей-спутников, в знак уважения моей солидарности «общему делу». Уже вчетвером, лысые, мы весело шли по улице и разрабатывали сценарий нашего завтрашнего появления в школе перед классом. Первым уроком на завтрашний день была «История». Её преподавала немолодая женщина с бело-жёлтыми бесформенными волосами, курящая и одинокая. Звали её Вера Фёдоровна. Она кое-как красила свои губы красной губной помадой, а глаза, и всё что к ним относится, чёрным карандашом, и, наверное, тушью, чтобы быть похожей на женщину, и чем-то была похожа на кино-персонаж «жена Гуськова», из кинокомедии Э.Рязанова «Гараж». Ей было глубоко по*уй в чём ходить, и она почти полностью была атрофирована от происходящего вокруг неё. Реагировала она, только лишь, на директора школы и на одну из завучей. Иногда у нас возникало подозрение того, что Вера Фёдоровна, не просто – странная, а – сумасшедшая, но – «ТИХО»-сумасшедшая. На её уроках торжествовала сумбурно-пацифистская движуха. Нас вдвойне порадовал факт того, что завтра, первый урок «История». Мы, вчетвером, встретились возле школы так, чтобы нас не увидели преждевременно наши одноклассники, и вошли в школу уже тогда, когда прозвенел звонок, и ученики разошлись по своим классам. Мы подошли к закрытым дверям и прислушались. В классе, как и всегда на уроке у «Верочки», как мы называли меж собой Веру Фёдоровну, стоял тихий шумочек. Подгадав момент, когда Верочка объявила тему урока, и начала его оглашать, мой товарищ, тот которого класс уже видел лысым раньше, постучался и вошёл в аудиторию. Верочка всегда пускала опоздавших и не замарачивалась любопытством о причинах опоздания. Она пускала даже тогда, когда опоздавший приходил за пять минут до окончания урока, и это тоже считалось, что ученик присутствовал на уроке. Опоздание на урок и появление «Первого лысого», не вызвало у класса никакой реакции, потому что его, лысым, уже знали и видели. А появление в дверном проёме урока «Истории», через пять минут после появления «первого», «Второго лысого», вызвало у учеников нашего класса, непритворный живой интерес, сопровождавшийся смехом и комментариями отдельных его членов. Класс успокоился, и Верочка продолжила. Через три минуты начАла продолжения Верочкиной Истории, я постучал в дверь, и вошёл в класс…! Следует пояснить, что входная дверь в «Класс Истории», располагалась за спиной у преподавателя, и была не на уровне стены со «школьной доской», а уходила в глубину двухметрового тамбура от неё. Получалось так, что входившего в помещение, сначала видел весь класс, а уже потом, после его продвижения вовнутрь, его мог увидеть учитель. Когда меня увидали мои одноклассники, им сразу стало понятно, что это – неслучайное совпадение. Появление «Третьего лысого», вызвало шквал радости и восторга от происходящего. Урок был почти сорван. Вера Фёдоровна, будучи всегда, практически отмороженной от происходящего вокруг неё, в этот раз, да при таких-то обстоятельствах, решила вмешаться и навести порядок своим игрушечно-беспомощным беснованием. У неё, это, с горем пополам, но – получилось. Не сразу, не быстро, но – получилось. Класс угомонился, но зубоскалил, а я понимал, и мне, уже становилось страшноватенько, потому что я знал, что за дверью, стоит ещё один мой товарищ, и он тоже лысый, а класс, ЭТОГО – ,,, …не знает…! Я уселся за парту. Мои соседи со всех сторон, потрогали мою, уже наждачную, но белоснежно-синюю голову, и, – порадовались, вместе со мной.

Верочка продолжала урок, а я с ужасом в мыслях, и с застывшей улыбкой звезды-киноактёра на лице, ждал очередного стука в дверь, который теперь, мне, представлялся, как грохот, с которым в дом, врывается беда. И она – таки ворвалась – он постучал! Когда дверь медленно открывалась, в классе была полная тишина. Все молча, обратили внимание на стук и открывающуюся дверь, а Вера Фёдоровна рассказывала о каком-то восстании, каких-то рабочих, в какой-то Европе. Эти секунды, пока входная дверь стучалась и медленно распахивалась, для меня длились достаточно долго, и я, как бы, пребывал в замедленном кино, которое молниеносно оборвалось появлением в дверном проёме «Четвёртого лысого». С этого момента, тогдашняя моя жизнь, и жизнь моих лысых сотоварищей, стала меняться со скоростью, и в формате, геометрической прогрессии, на жизнь «ДО», и на жизнь «ПОСЛЕ».

Повальный ржачь моих одноклассников и одноклассниц. Брожение по классу. Истерика Верочки. Сорванный урок. Зачинщики. Вызов директора. Тайное подростковое сообщество. Родителей в школу. Вы не следите за своими детьми. Они подверглись воздействию Запада и Капитализма. Их воспитанием надо заниматься. Колония для несовершеннолетних по ним плачет. Школьное общее построение. Ублюдки! Фашисты! Садисты! Позор! Признавайтесь! В какой организации состоите? Кто вас заставил подстричься налысо? В милицию их! Из комсомола! Из школы! Смотрите дети на этих подонков – до чего их довела Западная Пропаганда! Страна в ОПАСНОСТИ!!!

В КаГэБэ их…!

 

Справка: КаГэБэ – это моё, и не только, интерпретационное написание аббревиатуры «КГБ» – Комитет Государственной Безопасности. Название говорит само за себя. КаГэБэшник – сотрудник КГБ. Эта организация, стала правопреемницей, и унаследовала самые «лучшие традиции» своих сестриц-предшественниц, таких же «легендарных» организаций, как МГБ, НКВД, ЧК, ГПУ, и передала эстафету, без особых изменений своих «принципов и методов работы», современной организации – ФСБ РФ – Федеральная Служба Безопасности Российской Федерации. Расшифровывать аббревиатуры организаций-предшественниц, их «методы и традиции», не хочу. У меня на это – ни времени, ни бумаги, ни нервов – не хватит. Да и желания нет, в этом гавне, с прожилками крови, ковыряться.

 

Мы думали, что это, был какой-то страшный сон, и он скоро должен проснуться, но это – была реальность, в которую мы вляпались.

…Да, мы просто. …Мы хотели пошутить. …Ни в какой организации мы не состоим. …Мы не фашисты. …Родители не знали. …Мы больше не будем. …Никогда! …Простите нас! …Не надо нас исключать из комсомола! …Мы хотим учиться в школе. …Не надо в милицию. …Мы сами всё расскажем! …Извините нас, пожалуйста! …Родители придут, мы им скажем.

Бичевания продолжались до отбоя, и ещё чуть-чуть потом. В классе, в коридоре, в учительской, в кабинете у директора, на площадке в школьном дворе перед всем честнЫм школьным народом, в кабинете классного руководителя, в ленинской комнате на комсомольском собрании, по дороге домой, в подъезде, в лифте, возле дверей квартиры, в прихожей, в ванной, в детской комнате, на кухне, за столом, после ужина, в сумерках кровати под одеялом, утром перед школой. Запомнилось! Быть лысым – нескучно, но – опасно!

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять