+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

13 октября 2017, в 13:23

Лето

         Дембеля из Армии разъехались по домам, а мы стали дедами, и пришло последнее военное лето 1987 года. В конце июня, к нам в батальон на службу, приехали два молодых лейтенанта, которые только что окончили военное училище Внутренних Войск МВД СССР, кажется саратовское. Приехали они в зелёной общевойсковой форме, и их, переодели в «нашу» – в «ментовскую». Она им понравилась больше, потому что была симпатичнее и доброкачественней. Единственным «недостатком» этой формы, было то, что она, собой, олицетворяла не совсем хорошую прослойку населения, одетую в неё – «мусоров», которые за многие годы своего существования, не раз и не два доказывали, что обладают целым рядом отрицательных, и антинародных, качеств. Население, нехорошие качества советской милиции, знало, потому, её, и не любило. А носители этой формы, и её статусности, понимали, что их, мягко говоря, люди, - недолюбливают. Вот потому, у молодых летёх, и было ощущение некоего дискомфорта, из-за сине-серой формы, в которую они переоделись. Но при всяком удобном случае, они оправдывались и объясняли окружающим, что они не «менты», а военные, и тогда, это - приобретало формы благородности профессии.

         Получив в своё командование взвода, они, с самого первого дня, попытались продемонстрировать свою безмерную власть, и превосходство над нами - над солдатами-срочниками. Лейтенант, который достался нам, поначалу был достаточно амбициозен, и взялся за наше «перевоспитание», с большим оптимизмом и рвением. Но уже через неделю, когда наш взвод, будучи отличным по всем боевым показателям до прихода молодого командира, на первых же полевых занятиях оказался самым отстающим по боевой подготовке, а его, за это, перед всем батальоном, вз*ебал комбат, то юный офицер «пришёл» договариваться к нам – дедам и старослужащим сержантам. Консенсус был достигнут быстро. Мы получили целый ряд нормальных и полезных преференций, которых не имели даже при старом командире взвода. Я, Кирюха и Мастер, были основными «перцами» нашего взвода. Сержант – зам.ком.взвода из нашего призыва - Рома, был не очень авторитетным военным, и потому, вся реальная власть и дисциплина в нашем взводе, в основном, держалась именно на плечах нашего «дедовскОго авторитета». Но стоит заметить, что во взводе, у нас были конкуренты. Это - несколько парней из младшего, на полгода, призыва. Их было трое: «Чилик», «Бондик» и «Белый». «Чилик» - это укороченное прозвище, производная от другого прозвища «Челентано». Его обладатель был очень сильно похож на итальянца, и чем-то смахивал на известного итальянского киноактёра Адриано Челентано. «Бондик» - это прозвище от его фамилии Бондарев. «Белый» - сержант их призыва, и это прозвище тоже, - было производной от его фамилии Белоусов. Иногда его называли «Усом». Конфликты, которые иногда возникали между нами – лидерами нашего призыва, и этими парнями - лидерами младшего призыва, основывались на том, что наши конкуренты считали нас, не совсем достойными «быть держателями дедовскОго порядка во взводе». Это было по причине того, что Кирюха, в своё время, прохилял молодые солдатские годы и не хлебнул лиха, а теперь, претендовал на полноценную «дедовскУю власть», ну а я - был недостаточно жёсток к молодому поколению солдат, и не гнобил их так, как того требовали не писанные солдатские традиции. Конфликты случались, но они носили латентный, неоткрытый характер со стороны конкурентов. Они, нас, всё же уважали и побаивались, наверное потому, что мы умели силой своих, хотя и миролюбивых, авторитета и аргументаций, убедить младших солдат подчиняться армейской дисциплине и порядку, нашей власти и воле. В нашу пользу было и то, что Рома-сержант, после ухода на дембель его предшественника, занял место заместителя командира взвода, а это - в значительной степени давало нашему призыву больше шансов быть у власти во взводе, по-сравнению с возможностями наших конкурентов. Молодой офицер, в первую очередь, обращался к нам, и мы - шли ему на встречу. Наш «замОк» всегда был на нашей стороне, и если понимал и чувствовал, что «младшие конкуренты» начинали борзеть, то устраивал так, что в те дни, когда наступала очередь нашего взвода заступать в наряд по батальону, распределял и комплектовал составы нарядов таким образом, что «представитель конкурентов» оказывался в одиночестве и в некоторой изоляции от поддержки своего призыва. А за сутки в наряде, нам хватало времени, чтобы его чуточку «перевоспитать».

 

Справка: «замОк» – это сокращённо-сленговый вариант названия воинской должности «заместитель командира взвода», крепко укоренившийся в солдатской среде СА (Советской Армии). Ну, и фактически – этот человек, «замыкал» на себе всё реальное управление взводом. Потому – «замОк».

 

Так как «замОк», в отсутствие офицера, командира взвода, полностью выполнял его функции и обладал такой же властью, как и он, то имел законную возможность «давить» на своих подчинённых. Он назначал в наряды по батальону: «На кухню», «На КПП», «На казарму». Он распределял по парам наряды патрулей в город на службу, и мог сделать это так, что «конкурент» получал такого «нежеланного» патрульного, и(или) его направляли на такой ху*вый маршрут патрулирования, что через пару дней такой жизни, он становился «управляемым». Или, например, так… Его ставили в наряд по кухне, «старшим», с двумя дедами, и если на кухне был бардак, или наряд что-то не успевал сделать и срывался приём пищи личного состава по распорядку, то, конечно же, вз**бывали «старшего». Ну, а деды умели создать видимость движухи, но при этом, ничего по кухне не выполнялось, и потому, он, или должен был сам всё делать, или «нагребать» себе новые дополнительные наряды за ненадлежащую службу. Стучать, то есть жаловаться командирам, объясняя истинные причины несвоевременного выполнения работ по кухне в наряде, было дурным тоном, и «чёрной меткой» до самого дембеля. Вот и получалось, что МЫ, реально рулили во взводе.

         Наше последнее лето в Армии принесло нам много приятных моментов. Проводились общевойсковые военные учения, в которых нашему батальону отводилась роль оцепления зоны проведения военных операций. Мы стояли на дорогах, имитируя блокпосты, а рядом находились сёла и деревни, а в них были фрукты и ягоды, девушки и парное молоко с белым хлебом. Одна смена стояла на посту и проверяла проезжающий автотранспорт, а мы - деды, всегда были «отдыхающей сменой», валялись в зелёной ароматной траве, в тени летних деревьев, и мечтали о, скором, бесповоротном и обязательном, дембеле. В это же лето, военное руководство нашего гарнизона, решило провести какую-то «Войсковую Олимпиаду». Из нашей части отобрали троих: меня, Мастера и Кирюху. Нас отвезли дней на десять в село Подгородное на стрелковый полигон, для того, чтобы мы там тренировались быстро бегать. Мы были предоставлены сами себе, жили в комнате с кроватями, три раза в день ходили в местную солдатскую столовую есть еду. Меня назначили старшим тренером нашей группы, потому что только у меня был спортивный разряд по лёгкой атлетике. Кроме нас, в этот «спортивный лагерь», из других воинских частей, ещё привезли человек десять. Из них было только двое дедов. Мы сразу подружились и объединились в своих взглядах на жизнь, и на происходящее с нами, и вокруг нас. Я маю на увази «Войсковую Олимпиаду».

За десять дней, которые нам предоставили для подготовки к легкоатлетическим соревнованиям, только в первый день мы пробежали лёгкий кроссик, и определили, что мы уже готовы к спортивным состязаниям, а теперь, должны перед ними хорошо отдохнуть. Утром мы поднимались тогда, когда полностью высыпались, но позже девяти у нас не получалось. Видать привычка вставать в «девять ноль-ноль», за последние полтора года и два месяца, внесла свою лепту в формировании у нас военно-дисциплинарной рефлексии. На завтрак в столовую мы опаздывали, но тамошние солдаты-повара знали, что мы – деды, и нас нельзя оставлять без еды, потому готовили нам отдельно. В соседнем колхозном курятнике, ночью, мы напиздили куриных яиц, ведра два, и взяли в плен трёх куриц и двух петухов, а на ближайшем огуречно-помидорном поле, мы набрали витаминов. В местном сельпо мы купили всякой полезной и нужной гастрономической вкуснятины. Завтраки нам готовили из этих продуктов. Он был вкусным и разнообразным. С местной молочной фермы, девушки-доярки поставляли нам сливочного масла, творога и молока. К чаю, а мы его пили раз десять за день, местное население нам выделило мёд, варенье, и всякого чайного разнотравья, конфет. На обед нам готовили настоящий украинский борщ с мясом, а однажды, нам была сварена шурпа и приготовлен плов. Тогда я впервые попробовал шурпу и понял, каким должен быть настоящий плов. Об этом позаботился паренёк азиатской национальности. Он самолично приготовил два этих блюда, а мы ему помогали, и нам это нравилось, а мне – запомнилось. Запомнилось - как мужчина, с любовью, готовит еду для своих друзей, для других мужчин. Я помню - его звали Саид. Он тоже был дедом. Этой своей инициативой и поступком, он сразу же заслужил наше уважение к себе, хотя поначалу, мы - славяне, европейцы, отнеслись к нему, с некоторым пренебрежением и высокомерием.

         Когда Саид впервые обмолвился о том, что он для нас приготовит очень вкусную еду, а это было тогда, когда мы увидели пасущуюся неподалёку от нашего лагеря отару овец, его слова не были восприняты нами вообще. А он, с того момента, стал просто одержим. Он стал об этом всё время говорить. Он пошёл к пастухам, договорился про мясо, два дня доставал нужную посуду, раздобывал необходимые ингредиенты, обустраивал костровую яму, и когда у него всё было готово, он попросил чтобы мы, не ходили на обед, а помогли ему приготовить плов и шурпу, и это – и будет нашей едой в тот вечер. Мы нехотя, но приняли его предложение. Уж очень душевно он нас просил об этом. В его глазах и лице виделась страсть, значение которой, мы поняли только потом - когда накрыли стол, и он самолично стал накладывать нам в тарелки «свою еду», а мы начали её пробовать. Первые ложки – и первые восторги. А он, весь, просто сиял от радости, которую смог подарить своим новым друзьям. Саид «обхажывал» нас, как будто мы были самыми его близкими людьми. Он был испачкан костром, а на его глазах были слёзы наслаждения. Они были настоящими. Он их смахивал рукавом хэбэшки и всё время приговаривал с азиатским акцентом в речи: «Кущате, кущайте пажялуста, друзя! Я так рад, что всё палучилось! Мине так приятна вспомнить, как эта кущать гатовить…!!!».

         Поздний обед, переходящий в длинный ужин, закончился чаепитием и гитарными песнями под звёздным августовским небом реки Днепр. Два чана с едой, приготовленных нашим новым азиатским другом, были вылизаны до дна нашими младшими коллегами по Армии. Подобное мероприятие было устроено ещё один раз. Мы искренне благодарили Саида за вкусную еду, приготовленную им для нас, и за его душевную щедрость, которая была присуща этому простому Азиату, который вместе с нами служил в Украине, но по чьей-то «умности», почему-то, не у себя Дома.

         Дни нашего лагерного курорта пролетали быстро. Мы не успевали насладиться свободой одного дня, как он заканчивался и наступал следующий, который приносил новые впечатления о загородной прогулке. Скоро, в округе, мы надыбали поле, на котором произрастали спелые полосатые арбузы. Их было много, и сторож-охранник, разрешил нам их брать и кушать, что мы и делали дня три, пока на это поле, не приехали оголтелые комсомольцы из какого-то Дальневосточного ССО (Студенческого Строительного Отряда) и не убрали урожай под корень. Местные потом рассказывали, что эти голодные комсомольцы, которые, по-видимому никогда в глаза не видели обычных кавунов, обожравшись их бесконтрольно, обдрыстали всю центральную усадьбу их села, а некоторые, особо одарённые, слегли, и попали с диареей в местную больницу

         Однажды вечером, к нам с проверкой приехал прапорщик из нашего батальона, тот, который был ответственен  за наши спортивные успехи. Он был главным комсомольским руководителем в нашей части. Кино, спорт, библиотека и другие культурно-массовые мероприятия, были его сферой ответственности. Он был очень спокойным и толерантным человеком, какой-то прибалтийской национальности. На военного он не был похож, если бы - не его переодетость в форму с погонами. Он никогда и никого не наказывал, в армейские традиции не играл. На службе в городе, был самым добрым проверяющим, и всегда способствовал нашим солдатам-патрулям, привозить в часть, добытые вкуснятости с «точек». Он контролировал батальонного почтальона, кинооператора и библиотекаря. Приехал он в тот вечер, когда Саид в очередной раз приготовил свой вкуснейший плов. К нам в гости, «на плов», пришли местные девушки, которые принесли с собой качественный самогон. В самом начале застолья, когда пьющие из нас, только налили себе по чарочке, на территорию лагеря, в котором мы пребывали, заехал ПАЗик из нашей части, а из него, вышел он – прапорщик Ганнус. Пьющие резко спрятали свои стаканы-бокалы под стол. Он сдержанно и вежливо подошёл к нашему застолью и сразу же влюбился в местную девушку-колхозницу Олю. Распознав и подхватив романтическое настроение приехавшего проверяющего прапорщика, пьющие достали из-под стола свои наполненные, но ещё, ни разу не выпитые стаканы-бокалы, и предложили Ганнусу присоединиться. Тот не стал выпендриваться, и принял предложение. Ему насыпали плова и налили шурпы. Саид положил ему в наваристый бульон большой кусман бараньего мяса на кости. Пьющие выпили, и компания весело зашумела чавканьем и сёрбаньем приготовленной Саидом еды. Оля получила от прапорщика несколько комплиментарных сигналов, и тоже влюбилась в военного комсомольца-массовика-затейника. Чуть позже, они уже сидели вместе на бревне спиленного тополя и о чём-то весело кокетничали, лишь иногда присоединяясь к столу выпить очередной тост. Вечерело и темнело. Костёр горел и притягивал наши длинные взгляды. Прапорщик подошёл ко мне и спросил, есть ли здесь где-нибудь отдельная комната с кроватью. Я сказал, что сейчас организуем. В нашем помещении была такая комната. Пока прапорщик удивлял Олю и присутствующих у костра сослуживцев своим гитарным песнопением, мы с Кирюхой перетащили две железные кровати в ту комнату, сдвинули их вместе, и застелили чистым постельным бельём. На стоявшую в комнате тумбочку, мы принесли тарелку с яблоками, грушами и сливами, поставили чекушку с самогоном и два стакана. Когда всё было готово, я отозвал в сторонку военного прапорщика и показал ему его спальные апартаменты. Прапорщик остался доволен. По радиостанции он связался с батальоном и сказал, что автобус, на котором он приехал, временно поломался, и он, заночует здесь, а утром, когда автобус починится, вернётся в часть. Отмазавшись от службы, прапорщик искренне «отвязался». Он снял галстук и расстегнул рубашку до половины живота, закатал рукава по локоть и взял гитару. С ожесточением, присущим темпераменту человека прибалтийско-скандинавского происхождения, но советско-комсомольского замеса, спел песню «Сбитого во Вьетнаме американского лётчика». Помните?: «...Мой «Фантом», как ястреб быстрый, в небе голубом и чистом, с рёвом набирает высоту…». После такого музыкального номера, Оля окончательно полюбила подвыпившего и поющего прапорщика. Он обнял её за плечи, и они двинулись в темноту речного пляжа, который находился неподалёку от нашего места расположения. Там, они купались голыми и целовались в темноте. Об этом, нам сообщил один из молодых солдат-спортсменов, который пошёл туда чуть раньше, посрать в кусты перед «отбоем», и потом долго не мог выйти из своей засады, по причине того, что не осмеливался спугнуть влюблённых, потому и отсутствовал во время «отбоя».

         Когда все угомонились и улеглись, прапорщик и Оля прокрались в свою спальню. Внутренние стены были сделаны из фанеры, а так как наши комнаты были соседними, то все мы были свидетелями любовного таинства пьяного прибалта-прапорщика и девушки Оли, у которой в тот день, был один из «неудачных дней». Строение, в котором мы проживали, не было оборудовано водопроводом и канализацией, потому что предназначалось для использования только в летний период года, и только для проживания в нём военных, а ни как ни для романтических актов влюблённых. Мы-то спали тихо, и нас не было слышно, что мы есть за стеной и нас там много, а их половые вошканья, в которые они оба испачкались, были у нас как на ладошке. Поняв, что наш командир попал в беду, не ориентируется на местности, и не имеет представления, где здесь ночью можно найти воды, чтобы обмыться от девичьей «красной-красоты» бестолковой колхозницы Оли, которой - «хоть камни с неба…», а она, видите ли - ВЛЮ-БЛЕ-НА…!!!, и ей, видите ли - ЗА-ХО-ТЕ-ЛО-СЯ…!!!, мы с Кирюхой, быстро смотались на пищеблок и принесли под дверь влюблённых, ведро тёплой воды и кружку. Я осторожно постучал им в дверь и передал помощь в руки, совсем уж отчаявшемуся военному командиру, который беспомощно метался голым и грязным по комнате, наедине со своей утолённой похотью самца, и пьянющей сельской дамой. Прапорщик обрадовался безумно этому ведру с тёплой водой. В приоткрытую дверь я увидел голую Олю, которая лежала поперёк сдвинутых кроватей и курила в потолок. Свет в комнате не горел, но на окнах не было штор, и фонарный столб с улицы, достаточно осветил то, что я увидел. Оля и постельное бельё, впрочем, и прапорщик тоже, частично, были испачканы в «красную-красоту». Я сказал прапорщику, чтобы они обмывались прямо в комнате, и ничего страшного в том, что будет налито на пол - дежурные приберут. Он согласился с моими рекомендациями, но спросил, откуда я догадался, что они испачкались и им нужна вода чтобы обмыться после бурного совокупления. Я ему сказал, что об этом догадались все, кто находился в комнате со мной. Прапорщику стало неловко, он сожалительно скривился и сказал: «Как-то нехорошо получилось. Неудобно перед солдатами». Я успокоил пьяного прапорщика и заверил, что уже завтра утром, весь личный состав, который сегодня прослушал порно-аудио-спектакль с его участием, даже не пикнет о том, свидетелем чего он был.  Прапорщик утвердительно поблагодарил меня за помощь и понимание, и гарантировал мне своё посильное покровительство до самого моего дембеля, а также – отличную характеристику при увольнении.

         Всё успокоилось и мы заснули. Почти на рассвете я проснулся от того, что в соседней комнате разгорались любовно-драматические страсти. Оля настаивала на том, что её ночной сожитель должен теперь на ней жениться, а прапорщик ей возражал и аргументировал это тем, что он уже женат, имеет семью и малолетнего ребёнка. Оля не хотела принимать такую правду и слёзно истерила, попрекая своего нового возлюбленного тем, что он не имел права так поступать с ней. Она угрожала написанием «куда положено» жалобы на аморальное поведение прапорщика. Прапорщик - парировал, мы - лежали и слушали. Нам было слышно каждое слово из их разговора. Постановка вопроса и поведение уже почти протрезвевшей девушки-селянки Оли, его явно шокировали. Зная, что мы живём в соседней комнате и всё слышим, прапорщик постоянно утихомиривал громкие жалобы своей собеседницы и предлагал выйти поговорить из помещения на улицу. Та не соглашалась, и объясняла свой отказ тем, что она боится того, что на улице, в темноте, военный может её убить, и от такого расклада, ситуация приобретала, ещё, более удручающие перспективы её разруливания. Понимание того, что деваха явно ёбнутая, или, как минимум невменяемая, толкала меня и Кирюху к действиям, направленным на прекращение истерики и спасение нашего командира. Но, что это за действия должны были быть, мы не знали.

Решение проблемы, неожиданно для нас всех, нашёл Мастер. Проснувшись вместе с нами от шумной беседы в соседней комнате, он ворочался и хотел снова заснуть, но периодические взвизги Оли, не давали ему никаких шансов. Его, это - раздражало и бесило. Минут через двадцать после того, как он был разбужен шумом, и всё это время пытался заснуть снова, терпение Мастера оборвалось. С трёхэтажным матом во всё горло, и первыми лучами восходящего августовского солнца, Мастер вскочил с кровати, и в семейных трусах, ломанулся в соседнюю комнату. Вслед за ним, остерегаясь того, что он может «наломать дров», ломанулись и мы с Кирюхой. Без остановки перед дверью, и стука в неё, Мастер с грохотом распахнул дверь, за которой Оля «плела верёвки» из нашего прапора, и, не озираясь на его присутствие, потеряв в порыве бессонной страсти всякую субординацию, ворвался в комнату. Сделав пять-шесть больших босых шагов от распахнутой двери, Мастер оказался вплотную к скулящей от несчастья Оли. Оля, от неожиданности, резко ох*ела и заткнулась. Схватив её за туловище, голую, он потащил её на выход – на улицу. Мастер нёс девушку подмышкой как мягкую игрушку, матерился и постоянно повторял одну и ту же фразу: «Всё, тебе пиздец! Я тебя сейчас убью!». Оля, молча и испуганно, неслась убиваться. Она скрестила руки на груди, прикрывая её от позора, и согнула ноги в коленях. Её голова была распатлана и пыталась смотреть вперёд, по ходу движения. Мы все, молча и быстро, шли за Мастером. Он двигался в направлении берега реки. До пляжа, от нашего домика, было метров семьдесят. Эти метры закончились быстро. Мастер с ходу бросил Олю в утреннюю реку, потом схватил её за руку и потащил за собой на глубину. Оля стала испуганно упираться и орать. Мы остановились у кромки воды, и ох*евшие, молча, смотрели на происходящее. Видать нас всех так достала эта ночная история, что мы, наверное, готовы были согласиться со смертоубийством Оли, потому, теперь, молча, стояли и смотрели. В какой-то момент Мастер толкнул истеричку в воду от себя, а сам вышел на берег. Он развернулся в её сторону и надрывно проорал текст, смыслом которого, было то, что, если она, сейчас же, не угомонит свои брачно-семейные заявки, в отношении нашего командира, то будет передана в ближайший райотдел милиции, как девушка, которая предлагала себя, нам всем, «за деньги», и свидетелей, при этом, будет более чем достаточно. А потом, с такой биографической репутацией, не то, что в институт поступить – по селу пройтись будет страшно. Доводы Мастера звучали так убедительно, что мы действительно готовы были отвезти её в райотдел милиции, и, воспользовавшись своим «родством» с блюстителями порядка, состряпать «материал» об аморальном поведении комсомолки Оли.

После выступления Мастера, Оля, по-видимому, окончательно протрезвев от свежей воды и лавины познавательной информации, о перспективах своего будущего, попросила выдать ей её одежду, и по возможности, отпустить домой к маме, исключив из «развлекательной программы» визит в милицию. Мы, уже с пониманием пошли ей на встречу – выпустили из речки, вытерли насухо, и выдали одежду. Она, молча, попила утреннего чая под наши вопрошающие взгляды, и водитель автобуса, отвёз её поближе к селу, так, чтобы односельчане не видели её раннего дефиле домой со стрельбищного полигона, наполненного солдатами.

Когда автобус увёз девушку к маме, прапорщик попросил стакан алкогольного зелья и сигарету, хотя раньше не курил. Он выпил из стакана всё, и, закурив, присел на пенёк.

- Них*ясебепо*бался…!!! – единственное, что, изрёк вновь охмелевший от водки, и от счастья такого благополучного завершения романтической истории тоже, прапорщик Ганнус.

На спортивных соревнованиях мы выступили хорошо. Нам надавали каких-то почётных грамот и значков, которые Ганнус прилепил в батальоне на доске почёта, рядом с другой военно-пропагандистской мишурой того времени. Потом мы ещё долго вспоминали эти десять дней на стрельбищном полигоне. Без офицерского контроля, и жизни по расписанию, на природе, возле берега реки, с домашней едой без ограничения, в нескольких месяцах от долгожданного дембеля – это был наш единственный и незабываемый «военный курорт». Мы купались в реке, загорали, шлялись по живописным окрестностям. Советско-социалистическое общество предоставляло нам возможность взять бесплатно: арбуз – с колхозного поля; курицу – с птицефермы; молокопродукты – в коровнике; ягоды и фрукты, без ограничения их количества – в колхозном саду и на поле. Это было летом 1987-го, в Армии Большого Города.

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять