+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

17 октября 2017, в 14:11

Хохлы-солдаты - граждане-кацапы

       Народ в моей Армии был разнообразный. Передать и расписать все образы людей, солдат и офицеров, окружавших меня два года Армии, пОлно, правильно и точно, в этой книге, как задачу, я себе не ставлю, но остановиться на отдельных «персоналиях», и рассказать Вам о них, я себе, всё же – позволю.

       Один паренёк, одного со мной призыва, и из Моего Города, фамилия которого оканчивалась на «…чук», то ли Николайчук, то ли Иванчук, получил от нас прозвище «Чук». Только не путайте этого Чука, с тем Чуком, который вместе с Геком, хитрили с «водкой без очереди». Бутлегеры «Чук и Гек», были старше от нашего призыва на год, и когда мы с «первым» Чуком только приехали в Армию, «второй» – уже был «черепом». Прозвище нашего «Чука», появилось тогда, когда мы были в учебном взводе, и о существовании другого Чука, который уже существовал в действующих взводах патрулей, мы не знали, а за месяц учебки, мы привыкли к существовании «нашего». Вот так и образовалось в одном батальоне два «Чука».  У «них» – был свой Чук, а у «нас» – был свой Чук. Наш Чук был личностью застенчивой. Я не особо интересовался, чем он занимался до Армии, но в Армии, как мне показалось, его главными задачами, стало: «Первое» – незаметно передвигаться по военной жизни, чтобы лишний раз не попадаться на глаза командованию и не выгребать пиздюлей от старших призывов, и «Второе» – внепланово, скрытно от всех, чего-нибудь сожрать, по возможности не поделившись с окружающими. Решение обеих задач, давалось ему хуёво, и, как правило, вылезало ему боком, но их присутствие в жизни Чука, по-видимому, было природно-физиологической потребностью его личностной сущности. Он умудрялся переносить элементы пищи, купленные украдкой в военторговском буфете, или взятые незаметно со стола на обеде в солдатской столовой, к месту их поедания, а это могли быть самые неожиданные места, например – туалет, канализационный люк или междверное пространство на входе в штаб, в анатомической полости подмышки, если это – мятный пряник, или между пальцами ног, окутанных в портянки, если это – сосательные «Барбариски». Вы спросите: «Откуда я знаю все эти секретные схованки моего сослуживца, если он так серьёзно подходил к сокрытию неуставной еды?». Отвечаю: «Я это знаю потому, что Чук постоянно палился, и все его эти хитрости, становились анекдотическим достоянием всего батальона». Он не был толстым, он даже не был упитанным, но он всегда хотел жрать, даже тогда, когда стал дедом, и уже не имел никаких ограничений в вопросах пользования продуктами питания. У Чука был несколько удлинённый овал подбородка лица, и потому, казалось, что у него во рту всегда лежит еда. Когда же Чук тайно ел еду, то хранил её во рту так, что не было понятно, что он её ест, на данный момент времени. Возможно, он её рассасывал. Есть он старался, везде. На общем построении, на занятиях в классах, во время кросса, в наряде «на тумбочке», в оцеплении первомайской демонстрации трудящихся.

 

Справка: Выражение «…в наряде «на тумбочке»…», обозначает, что солдат является часовым, дежурившим на посту, который расположен во входной зоне в казарму, и обустроен деревянным помостом, на котором установлена тумбочка, с телефоном и селекторным громкоговорителем, через который этот часовой передаёт команды всему личному составу находящемуся в казарме. Это может быт команда «построения на обед» или «тревога», и тому подобное. Солдат должен стоять на этом помосте. Когда рядом никого нет, он может стоять «вольно», но когда кто-то присутствует рядом или проходит, он должен стоять «смирно». Его время дежурства, т.е. – «стояние на тумбочке», по Уставу, составляет два часа, потом его сменяет другой, так они меняются в течении суток пока находятся в наряде, сменяя один другого. Они следят за порядком в своей зоне ответственности, встречают офицеров, приветствуют их и докладывают о состоянии дел в казарме, рапортуют о том, чем нынче занимается личный состав – или он находится на занятиях, или у солдат «личное время».

 

Когда Чук был молодым солдатом, то частенько подвергался проверке его полости рта на предмет наполненности, или порожности, едой. Со стороны командиров – для порядку, а со стороны старослужащих – для очередного стёба. Деды, поначалу, после того, как застигали Чука «жующим не по уставу», подвергали его гастрономическим наказаниям – «пыткой едой» – ему предоставлялась добровольно-принудительная «возможность» – поедания целого баранчика варёного свиного сала, без хлеба, за обедом, перед выходом на службу в город. Потом же, подметив его странности отношения к еде, уже, просто, по-товарищески, как сейчас говорят – троллили. Он был главным героем всевозможных утренних и промежуточных осмотров. В его карманах находили кусочки хлеба, сахара, сала завёрнутого в полиэтилен, конфеты, соль в спичечном коробке, и, огурцы и редиску с огородов гражданского населения, принесённые им, со службы в Городе. С каждым разом, с нарастанием интереса Батальона к «этому вопросу», его схованки усовершенствовались и изощрялись. Сначала – он прятал еду на себе: в карманах, в сапогах, в шапке. Потом – рядом с собой: в рюкзаке, за батареей в казарме, в дырке матраца, в зарослях дикого винограда, оплетающего нашу беседку для курения. А потом – и в городе, на службе. Когда дошло дело до заначек вне пределов части, Чук уже основательно подходил к «вопросу». Это уже не были кусочки сахара и хлеба. Это были консервы – зарытые на безлюдных газонах; пачки печенья и килограммы халвы «с точек» – засунутые в вентиляционные шахты подъездов многоэтажек; подобранная отмычка – от придомового подвальчика, одного из тех, которые мы озорно «бомбили». Он шифровался! Делал это так, что это – почти не было заметно – что он прячет хавчик. Прежде чем пачка печенья попадала в конечный пункт своего стратегического хранения, она могла проделать достаточно долгий путь с перевалочными пунктами, с перезакладками. Чук, находясь на службе старшим наряда, останавливался возле гастронома, на своём маршруте патрулирования, приказывал своему патрульному оставаться на улице и продолжать наблюдать за общественным порядком, а сам заходил вовнутрь. Там он приобретал еду и маскировал её под свою одежду – рассовывал по карманам, за пазуху, в сапоги. Когда выходил на улицу, то объяснял своему патрульному, что в гастрономе ничего интересного нет, и о своих покупках не объявлял. Потом он приглядывал подходящий дворик, или подъезд, с потенциально-имеющимися в нём, местами для стратегического хранения «Его Еды», и заходил в него один, снова без своего патрульного. Прятал, присматривал новые заначки, перепрятывал ранее заложенные запасы: сгущёнку, ванильные сухари, брикеты сухого киселя, заварного крема. Следил за сроком годности «Своей Еды», и если этот срок подходил к завершению, то выносил из двора, и они вместе с патрульным, съедали эту заначку. Такое поведение старшего патруля, конечно же, очень удивляло его патрульных, но обижаться на него, за то, что «…не как у людей – зашёл в пельменную, поел, запил и забыл…», по большому счёту, никто не обижался.

       Как я со временем узнал, этот «КВЭСТ», имел вполне объяснимую природу своего происхождения. Чук мне рассказал. До Армии, когда он ещё учился в школе, он увидел по телевизору, и ему уж очень запал в душу, фильм, который назывался «ТАСС уполномочен заявить!». Это фильм, конца 70-х или начала 80-х. Советский. Про американского шпиона, которого в конце фильма, с поличным, задержали сотрудники КГБ. Так вот – этот шпион, гражданин СССР, работник какого-то министерства, по всей Москве, весь фильм, закладывал тайники с секретной информацией для своих «заокеанских хозяев». Фильм был снят по мотивам реальной истории, которая имела место быть в Той Нашей Стране. Окончив школу, техникум, и повзрослев, Чук определился, что уж очень хочет пойти работать в КГБ. Организация эта – государственная, загадочно-секретная, с «традициями». Её работников, остальные люди, боялись, уважали и прославляли. Будучи КаГэБистом, можно было без всяких проблем, дефицитные товары народного потребления, в магазинах и на базах, по блату доставать, ну и всякими другими благами, пользоваться, которые не были доступны основным массам трудящихся. И поехал Чук в Армию «с царём в голове». А чтоб зря время не прошло, в Армии, придумал себе программу, «подготовки и самообразования», которая, по разумению «юного чекиста», должна была помочь ему, постичь все «тайны шифрования» и «оперативной работы», чтобы потом, с этими «тайнами», успешно бороться, так сказать: «…видеть проблему изнутри – прочувствовать собственной жопой...». Что у него, собственно, и получилось. Пиииздили его попервОй…, аж планки трещали об жопу. Я уже рассказывал про планки и способы их применения в военно-казарменном быту Советской Армии.

         Я не знаю, стал ли Чук КаГэБэшником? Помогла ли ему, его способность застенчивости, и, приобретенные в Армии, навыки прятать хавчик в собственных трусах, в его карьере? Но я точно знаю одно – что у этого парня, с головой, было не всё в порядке. Хотя, интерес к себе и своим наклонностям, этот военный, безусловно, привлекал, и являлся для меня, примером «разнообразия неадекватности людей», их желаний и стремлений.

         Я уже говорил, что в нашем Батальоне, в основном, служили парни из Киева, Донецка и Ворошиловграда, и из городов этих областей. Но был и один, единственный представитель, из Западной Украины. Почему его привезли к нам в часть, я не знаю. Он был старше меня на один призыв, на полгода. Приехал он после школы сержантов, которую проходил полгода в городе Золочев, Львовской области. Разговаривал он на украинском языке, с «западэнским» акцентом, и не всегда понятным нам смыслом его фраз, быстро и отрывисто. Его любимой фразой, когда он, командуя своим отделением, или отчитывая нерадивого подчинённого, хотел придать грозности, было выражение: «Постриляюповишаю!». Произносил он это резко, быстро и слитно, демонстрируя грозность и решительность своего командирского лица, и обозначал этот  выкрик, два раздельных по смыслу понятия, если выражаться русским языком: «расстреляю» и «повешу». Такая «национальная» особенность нашего сослуживца, вызывала у нас и его подчинённых, только улыбку и стебливое отношение к нему, потому что основная масса личного состава нашей воинской части, изъяснялась исключительно на русском «членораздельном» языке. Мы, конечно же, отлично знали и понимали украинский язык, тот, которому мы учились в наших школах, и который, звучал с экранов республиканских телеканалов «УТ-1» и «УТ-2». И «наш  украинский», несколько отличался от того, который привёз с собой младший сержант по фамилии Кулай.

 

Справка: В годы Советского союза, на территории УССР (Украинская советская социалистическая республика) – Украины, по телевизору, транслировали своё вещание всего три канала: «Центральное» (Московское, оно же – общесоюзное); «УТ-1» (Украинское телевидение, оно же – общереспубликанское); «УТ-2» (Украинское телевидение, оно же – региональное).

 

         Парнишкой он был нормальным, но отличался от нас тем, что говорил на «другом украинском», как я уже сказал, и по-другому называл, и относился, к некоторым общеизвестным праздникам. Например, «Новогодние праздники» – он называл «Рождеством», а «День победы – 9 Мая» – он не считал днём победы. Он говорил, что это – не победа, а – поражение Советского союза, и что если бы не «Запад», то СССР, проиграл бы войну, которую он, называл не «Великой отечественной», как мы, а – «Второй мировой». Конечно же, мы слышали термин «Вторая мировая», но тогда, мы не понимали истинного значения его осведомлённости и взгляда на эту разницу в названиях. Из нашей «Той Истории», которую нам преподавали в школе, мы знали и крепко верили, что в «Той Войне», СССР, был единственным «победителем». Мы не знали того, что праздник «День победы – 9 Мая», впервые начали отмечать в ЭсЭсЭсЭре, только с 1965 года. На уроках истории, нам об этом не рассказывали, почему-то. А теперь, – всё знаем, и – понимаем…

         Он был немножко из другой Украины. Несмотря на то, что на службе в русскоязычном городе, он сталкивался с агрессией его коренных жителей, которые услышав его «западэнский акцент», называли «бандэровцем», Кулай, был человечным и достаточно толерантен к задержанным. Мы тоже, иногда, но по-дружески, называли его «бандеровцем», хотя тогда, мы не знали и не понимали истинной сути этого термина. Он не обижался, даже наоборот – ему это как-то льстило. Теперь я понимаю почему.

         Однажды мне довелось пойти с ним в паре на службу. Он был старшим патруля. Мы бродили по своему маршруту, и мне было интересно с ним общаться, тогда я и понял, что он нормальный человек. Мне забавно было слышать его украинскую речь с акцентом. Он великолепно понимал мой русский, а я «его украинский», в котором были отдельные слова мне не понятные. Я переспрашивал, и он мне пояснял, что «ровэр» – это «велосипед». Мы подошли на очередную точку нашего маршрута и выстаивали свои 15 минут, чтобы потом двинуться дальше по графику. Рядом находился гастроном, мы стояли неподалёку от входа в него. Сержант обратился ко мне: «БублЭк змлЭкам будЭшь?». Я расплылся в усмешливой улыбке и переспросил, что он говорит. Сержант, тоже улыбнулся, и смеханулся, повторил, но уже более медленнее, и, как он посчитал, членораздельно: «БублЭк…, з…, млЭкам…, будЭшь…?». Я снова улыбчиво нахмурился и переспросил: «Нииихера не понял – что ты спрашиваешь?». Мы оба стояли и зубоскалили друг другу в лицо – «две цивилизации» одной Украины. Только в следующий раз, я сообразил, что именно, Пэтро пытае мэнэ: «Бублик с молоком будешь?». Мы заржали! Он зашёл в гастроном, купил там два треугольных пакета молока и пару больших бубликов, присыпанных маком. Осмотревшись по сторонам – не угрожает ли нам «проверка», мы быстро шмыгнули в ближайший тихий закоулочек, подальше от взглядов прохожих, и с удовольствием втоптали свежие бублики, запивая отличным советско-украинским молочком. Когда вышли снова на маршрут, я протянул ему 50 копеек, как бы возмещая его расходы на перекус. Он, почти оскорблено, отодвинул мою руку с монетой, и посмотрев мне в лицо сказал: «Шо за дурныця? Я вгощаю свого побратыма! И взагали, що це за маячня з вашимы рубликами…?». Он имел ввиду тот обычай, когда патрульный, длжен иметь с собой на службу в город, один рубль – для перекуса – для себя и для старшего. Я промолчал, потому что мне нечего было ему ответить. Он продемонстрировал мне, пример своей «бандэровской натуры», и объяснил свой поступок тем, что моя «солдатская зарплата» составляет всего 7 рублей в месяц, а его «сержантская» – 15, и что он – «старший патруля», и должен заботиться о своём подчинённом. Тогда мне стало стыдно за «моих русских»… А Петя Кулай, к окончанию своей службы в Армии, уже разговаривал на «русском», а мы – переняли от него, множество слов и фраз «другого украинского». «Две цивилизации» одной Украины – мирно срастались.

         Однако, как водилось тогда, и водится по сей день в параллелиях извечного противостояния между «братскими народами» – «русскими» и «украинцами», симптоматика этой «дружбы», со всеми вытекающими…, присутствовавшая в гражданской обыденности между «братьями», присутствовала и в военной среде Армии. У нас тоже – был свой «Хохол», и свой «Кацап». Очень яркая аналогия представлена в фильме Фёдора Бондарчука «9-я рота». Имея украинские корни своего национального происхождения, Федя тонко подметил характер персонажа в этом фильме. Его «Хохол», уж очень смахивал на нашего «Хохла», того, который служил вместе со мной. Он был на год старше меня, по призыву, и отличался своим суржиком, который был не «западэнским», но – «полтавским». Он постоянно что-то выспаривал у офицеров, но – по делу, когда понимал, что то, или иное распоряжение командира, нерационально, или – унизительно-самодурно, и подлежит другому способу его разрешения, а не так, как того хотел военный начальник. В этом его способе борьбы за справедливость, я тоже был похож на него. Его повышенное чувство справедливости, не давало ему спокоя, потому – он постоянно «выгребал», но всегда с должным достоинством принимал и проходил наказания офицеров, оставаясь неизменно верным своей точке зрения, за которую и получал это наказание. Он был весёлого нраву человеком, симпатичный и складненький, лояльно относился к салагам. В нашем взводе, он был ответственен за сало, которое должно было иметься у него, на полевые выезды. И хотя эта ответственность, во все времена, по солдатской традиции Нашего Батальона, возлагалась на младшие призыва, став «черепом», он с удовольствием, и в незазор, продолжал выполнять эту миссию, потому что считал, что в этом, он разбирался лучше всех остальных, и передоверять другому, не хотел. С этой задачей, он справлялся отлично, и потому в нашем взводе, сала всегда было самое вкусное и гораздо в больших количествах, чем в других взводах. Кроме того сала, которое нам выдавалось на «Поля» в батальонном пищеблоке, он, дополнительно, договорившись со свинарем Джеферсоном, брал у него «свежак» и засаливал его сам. С перчиком, с чесночком, с травками. А однажды, он приготовил варёное сало, с мясной прослоечкой, когда был в наряде на кухне. И когда кусочек этого сала достался нашему комбату, на очередном выезде на полевые занятия, на «Поле», то тот, распробовав его вкус, активно приложился к нашему взводному «стратегическому запасу», …Сука…! Но мы на него, всё-таки, остались не в обиде, потому что в тот день, за съеденное им сало, он закрыл глаза на то, что наш взвод, затихорился в болдёжной расслабухе, в прибрежной посадочке, и не мозолил ему глаза, своими «военными учениями».

         Из какого города был Хохол, я не знаю, но его, как личность, я отчётливо помню до сих пор, и только в позитивных красках. «Хохлом», его окрестили, именно за эту его «любовь» к салу, ну и за его суржик.

         Его противоположностью, был «Кацап». В нашу Армию, он попал после окончания техникума, который находился на территории УССР, куда он приехал учиться из РСФСР (Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика). Так как в годы учёбы он проживал в общежитии, то был прописан в нём, то есть – в УССР (в Украине), а потому и повестку в военкомат, он получил там же, ну и забрался в «украинскую армию», тут же.

У Кацапа было ещё два других прозвища – «Куркуль» и «Кугут». Эти два нарицательных, как ни что другое, ярко характеризовали его жизнь и личность в нашей Армии. Он был, внешне, слегка дефективным. Вроде бы – такие же руки, такие же ноги, такая же голова. Но, если это – руки, то они – «…из жопы». А если это – голова, то и ногам – «…нет покоя». Он  был какой-то нескладный – дурковатый взгляд лица, обосранная походка галифе, покатые плечи, и чёкающий российский говорок. Как сейчас говорят про таких персонажей: «он – фрик». Ребята из его призыва, а он был, так же как и Хохол, «черепом», рассказывали, что когда на его присягу приехала его родня, то их можно было распознать из всей толпы родителей, наблюдавших за принятием «клятвы верности», по тем же биометрическим признакам, которые присутствовали и у нашего сослуживца Кацапа. Лица, силуэты фигур, говор, походки, и какая-то непохожесть на всех остальных зрителей спектакля – «Принятие Присяги». Они отличились тем, что по завершению ритуала присягания, постояли вокруг своего новобранца, на окраине плаца, минут пятнадцать, а потом – распрощались, и объяснили спешность своего срочного уезжания тем, что должны ещё до отправления электрички в Ростов-на-Дону – место их постоянного обитания, успеть прошмыгнуть по Днепропетровским Гастрономам, и затариться колбасой-варёнкой, и ещё какими-нибудь «хохлятскими хлебосольными съестностями», которых у них дома, в Ростове,  на Дону, днём с огнём, отродясь, …не было.

А я вспомнил сюжеты из своей техникумовской студенческой жизни, когда по субботам, толпы приезжих граждан из Ростовской области, бомбили близлежащие вокруг нашего технаря, гастрономы и универмаги, устраивая в магазинах очереди за варёнкой и постельным бельём. Они оголтело носились через проезжую часть улицы, разделяющую техникум и ЦУМ, не замечая едущий автотранспорт и цвета светофоров, с авоськами и сумками-чемоданами, из которых выпирали десятки палок-батонов варёной колбасы. Спотыкались, матерились, дрались и получали ПИ…з…ДЫ от местных шахтёров, об которых спотыкались. Собирали на карачках свою колбасу, только что купленную, и теперь разлетевшуюся из порванных авосек, от перегруза и от шахтёрской ПИ…з…ДЮЛИНЫ. Иногда их привозили автобусами с ростовскими номерами и установленными табличками на лобовом стекле водителя: «Экскурсия». Они чёкали и возмущались хохлятско-шахтёрской зажратостью, держались отрядно-групповыми стадами путешественников-экскурсантов. Они сметали с прилавков всё.

Наш Кацап был слеплен именно из такого же теста, как и его «соотечественники», и по-видимому, очень хорошо проинформирован о турпоездках за колбасой своих земляков в Донецк, потому открыто ненавидел нас – ребят из Донбасса. Он всячески нас задирал, пользуясь своим старшинством призыва. Став «черепом», он почувствовал власть, и с нашим приходом в Армию, активно стал воплощать её в жизнь. Как у нас говорили: «ожил». Его оживление продолжалось не долго. Его сверстники по призыву, зная его гамнистость и былые «заслуги», когда он был салабоном, и шестерил как веник по парашным закоулкам, стали делать ему замечания, чтобы он не перегибал палку и «скромнее» себя вёл, а то, не равён час, может и выхватить по своему «авторитету». Так и получилось. Когда он в очередной раз властвовал над Кирюхой, то тот, долго сдерживаясь от сопротивления кацапскому беспределу, всё же сорвался, и дал ему таких пиздюлей, оставшись с ним один на один возле военного туалета, и пообещав, что вообще – убьёт его нахер, если Кацап, ещё раз, посмотрит косо в его сторону, и что ему похер то, что его потом – и самого могут забить деды. Кацап рванул к «своим» за защитой и поддержкой, но встретился с полным одобрением того, что выхвалил на рыло, и комментарием вроде: «Мы ж тебя предупреждали, что парни из нового призыва – это ещё те «революционеры», и – «Сам нарвался…», и в защите – было отказано. Единственно, с кем он типа дружил, это был сержант Косов, ну а про него, я вам уже рассказывал. Вот такая «дружба» была в нашей Армии, между Хохлами и Кацапами.

         Жабский Сергей приехал в Армию из Ворошиловграда. С самого школьного детства, он привык, и был готов к тому, что и в Этой Армии, его тоже станут называть «Жаба». Ничего другого от своей фамилии, он и не ожидал, но не обижался, наверное потому, что на жабу, он совсем не был похож, а был весьма симпатичным пареньком. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, и нормальным интеллектом в голове. В Армию он попал совершенно случайно. Его родители заблаговременно позаботились, чтобы их единственный сын, не шлялся по жизни переодетым в военного солдата, и договорились с военкомом, что Сергея не станут пленить в Армию. Но что-то там у них не заладилось, на уровне военкомовского врача, и Серёга, поехал в настоящую Армию. Хотя он и был выходцем из интеллигентной семьи, но уважал общение с яркими представителями «рабочего класса». Ему нравилось общаться с настоящими шахтёрами, таксистами и ночными сторожами. Как он мне однажды рассказывал: «…У них есть что послушать, и чему научиться…». Среди его раньших знакомцев, были и уголовные элементы, и чиновники управленцы – друзья и знакомые его родителей. Перед Армией, он успел закончить, первый курс, какого-то киевского факультета иностранных языков, и, как он выразился: «…От усталости, втихаря от родоков, взял академку…». Устроился каким-то ночным сторожем в кочегарку. На самом деле на работу он не ходил, а занимался в Киеве фарцой. В общем-то из-за этого занятия, которое приносило ему не малые доходы, он и попросился в академку. Английский язык он выучил ещё с раннего детства, когда жил с родителями, в какой-то англоязычной «развивающейся республике», где его отец, как инженер-консультант из Советского Союза, работал по межгосударственному контракту, на какой-то шахте. Его знаний английского языка, хватало, чтобы его нормально понимали иностранцы, в отличие от доморощенных учителей «английского» из советских школ, которых, настоящие носители этого языка, вообще не понимали. В университете, где он учился, на его способности обратил внимание молодой преподаватель-аспирант, киевлянин, с похожим детством, он-то, и подсадил «Жабу» на «фарцу».

 

Справка: «фарца» - это одна из разновидностей спекуляции, которая заключалась в том, что предприимчивые парни и девушки, покупали у иностранцев или у знакомых завмагов, импортные товары, а затем перепродавали их своим «клиентам» - знакомым студентам, их родителям и знакомым, знакомым знакомых. В список этих товаров входили: фирменные джинсы, обувь, и всякая другая импортная одежда, которой в свободной торговле, на прилавках отечественных магазинов, не было. К этому списку добавлялись некоторые модели отечественных цветных телевизоров, магнитофонов и холодильников, стиральных машинок-автоматов. Людей, которые занимались фарцой, называли «фарцовщиками». Против фарцовщиков, были ополчены все пропагандистские ресурсы Той Страны, во главе – с Компартией, Комсомолом, и Рабочим классом. Они «клеймили позором» тех людей, которые умели «доставать импорт» и «спекулировать им», но сами, и их дети, и знакомые, с удовольствием приобретали, носили и потребляли, те вещи, которые покупали у фарцовщиков, «с переплатой».

 

         О прошлом образе жизни Жабы, и о нём самом, я узнал тогда, когда однажды, пошёл с ним в паре на службу. Наш маршрут был на ЖД вокзале. Мы ходили и служили, когда увидели, что из центрального выхода в город, из здания ЖД вокзала, выбежал молодой человек с большой спортивной сумкой, а за ним, вдогонку, бежали два милиционера из транспортной милиции. Они были неуклюжие, и явно теряли «клиента». Расстояние между парнем и ими, увеличивалось с каждым метром и каждой секундой. Он от них удачно удирал. Мы сорвались с места, и, наперерез, побежали за парнем. Он оказался очень прытким, и отлично подготовленным к бегу, на пересечённой местности, по городским подворотням и заборам. Гнали мы его, с километр, а транспортные милиционеры, потерялись и вовсе. Загнав его в тупик непроходного двора, изрядно запыхавшиеся, мы повалили его на асфальт. Он мужественно молчал и стойко перенёс наши приветственные тумаки, но вынужден был сдаться. Пока мы его вязали – отдышались. Мы поматюкались и начали «допрос».

         Выяснилось, что паренёк из Киева, студент. В его сумке, было полным полно всякой импортной одежды, которая была упакована в фирменные пакеты и коробки. После того, как мы раскрыли сумку и увидели всё это, Жаба, вдруг, проникся к «беглецу», какой-то незамаскированной симпатией. Он остановил мой гнев, и стал по-дружески разговаривать с ним. Я не сразу понял что произошло. Оказалось, парень приехал в Город Армии, с «товаром». В те годы, Город Армии, был «закрытым городом». Это означало, что в городе не было иностранцев, а те из них, которые в него приезжали, должны были получать специальные разрешения, потому что в городе, было полным полно всяких секретных заводов, работающих на «оборонку». В «беглеце», Жаба распознал своего «единомышленника». Они ещё некоторое время, общались на не совсем понятном для меня языке-жаргоне-сленге. Это был не уголовный язык общения, но значения некоторых слов из их диалога, я не понимал, а только мог догадываться, что они означают. Они оба были рады встрече друг друга, как будто были давно и долго знакомы. Парень презентовал Жабе две пачки сигарет «Мальборо», одну из которых, Жаба дал мне, и сказал: «Кирюха, это свой…, наш… – из студентов, …киевский! Фарца!».

         Мы отпустили парня, а потом, Жаба, мне рассказал и объяснил, что такое «фарца» – чем, и каким образом жизни, была сопровождена красочная жизнь «фарцовщика». Он рассказал о красивых, и стильно одетых, девушках, о продвинутых парнях. О гламурных вечеринках, на «хатах» дочерей и сыновей дипломатов, отцы которых представляли СССР в капстранах, а их чада, тем временем, здесь, пользовавшихся плодами их труда. О том, как «загнивает Запад», и как все они, и он – в том числе, тоже мечтают уехать в то «загнивание». И что «Союзу», скоро придёт пиздец, и что «развитой социализм» – не у нас в стране, а в Швейцарии. Я ему поверил. Я его понял, но моё сознание держала «Родина». Мы с Жабой, после этого вечера, сдружились.

Я с упоением представлял краски очередной рассказанной им истории из жизни «фарцы». Я стал примерять такой стиль жизни к своему воображению, когда вернусь из моей Армии. Я даже выдумал для себя свою девушку-подружку. Её лица мне видно не было. Она была и тёмненькой и светленькой, но самое главное – она была красива, образована, и её родители были «знатными». У меня даже появилась смелая мысль о том, что когда я приеду из Армии, то стану поступать в МГИМО или в какой-нибудь похожий ВУЗ, чтобы учиться «на дипломата». Я жалел о том, что не учил должным образом английский язык в школе и техникуме. Я думал, что он мне никогда не пригодится в той стране, которая жила за «Железным занавесом». Но я верил, что всё у меня ещё впереди, и я смогу это сделать. Я был окрылён «Фарцой» и перспективами своей новой жизни, которая была вся впереди, и я её только начинал. Вот тогда начало происходить моё растление. Я стал потихонечку разпионериваться. Но самое замечательное было то, что мне уже перестало быть стыдно за это, и я уже не считал себя предателем своей Страны. Я стал переобуваться в космополита. Это слово, точнее говоря – его смысловая идеология, всю мою сознательную жизнь в школе, техникуме и Армии, до момента моего сближения с Жабой, и его философией жизни, была мне чужда, и воспринималось, как «неправильная», «чуждая» - порочащая светлые идеалы и цели «советского гражданина». А в моменты обругивания нас – своих учеников, в целях нашего воспитания, употреблялось нашими педагогами, как обвинение, или даже – как приговор за «несоветское поведение», когда мы выдавали что-то похожее на свободомыслие – своими поступками или высказываниями. Короче говоря, я начинал становиться пацифистом и демократом, и виной тому, была «Фарца», и это – произошло в Советской Армии.

         Правду говорят, что Армия – формирует человека и личность.

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять