+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

06 октября 2017, в 13:48

Хавчик

        В нашем батальоне всегда оставалось много пищевых отходов. В отличие от других воинских частей, других родов войск, солдаты батальонов милиции были несколько разбалованы тем, что в виду специфики нашей службы, повторяюсь, патрульно-постовой, мы имели возможность почти каждый день выходить в город. И хотя это были не увольнительные прогулки, а боевая служба, то по своей сути, по сравнению со службой других советских солдат, она, всё-таки, являла собой нечто походившее на прогулку, и отдых от военной казармщины. Солдаты-патрули, имели возможность зайти в гастроном или в пельменную, и поесть нормальной «гражданской еды». Кроме этого канала пополнения голодных солдатских желудков, за папины, мамины и бабушкины рублики, которые те с регулярной периодичностью и настойчивостью слали почтовыми переводами своим любимым воинам-сынам и солдатикам-внучатам, у солдат батальонов милиции, в те времена, существовала неофициальная привилегия получения еды БЕСПЛАТНО.

Спросите: «Как это?»…

- Рассказываю…:

В каждом Большом Городе есть рестораны, цеха по выпечке и изготовлению хлебобулочных и кондитерских изделий, конфетные фабрики и молокозаводы, мясокомбинаты и заводы по производству безалкогольных напитков, хладокомбинаты и всякие другие сооружения, имеющие в себе и на своих территориях, всякую еду. В городе Армии, конечно же, были все эти выше перечисленные предприятия, и в достаточно большом количестве. Практически в каждом его районе были кондитерские цеха. Продукция последних, интересовала солдат-защитников, в первую очередь. Заварные пирожные и безе, слойки с вареньем, торты «Наполеон» и «Карпаты», пряники мятные и коржики ванильные, халва и козинаки, кукурузные палочки и хворост, сухарики с изюмом и «Булочки по 9 копеек», пальчики со сгущенным молоком…

Если ты - старший наряда, и у тебя на маршруте патрулирования есть одно из таких предприятий, а ты - ещё не прослужил год, то есть не стал «черепом», то ты - был обязан принести на ужин в батальон, плоды производства этого предприятия. Как…? Да очень просто…! Подходишь на проходную и с деловым видом спрашиваешь, как здесь обстоять дела с общественным порядком…?, не нужна ли милицейская помощь…?, что сейчас производят…?, и всё такое… Тётечка или дядечка сразу понимали, что вам что-то надо из произведенного сегодня этим цехом, или фабрикой. Кстати, забыл пояснить, такой цех или фабрика или ресторан или завод, мы называли «Точка». Когда я приехал в Армию, это понятие уже существовало. Его придумали и эксплуатировали до моего появления в Армии, ещё с хрен его знает каких времён, мои предшественники. Как это повелось, и с чего началось, ни я, ни кто бы то ни было другой, проходивший службу вместе со мной в этой части, включая офицеров и прапорщиков всех уровней, не знали, но пользовались этим, все. Мне было не понятно, почему, и с какой математики, нам, солдатам-срочникам, выносили «Дары…». И таки выносили…! Ну, не всегда именно того чего просили, но всегда что-то, да выносили. Ближе к окончанию времени несения службы, мы вызывали патрульную машину, она подъезжала прямо к проходной, мы загружали коробки с вкуснятостями в зек.отсек, и машина уезжала, а во время ужина в части, эта «неуставная еда» ложилась на наши столы. Кроме положенной нам по Уставу еды, к чаю, мы получали ещё и дополнительные сладости, и потому за ужином, чай представлял собой особую ценность. Конфет и пирожных хватало всем, а вот чай сверх нормы, был положен только тем, кто прослужил год и больше, иногда и полугодникам. Почему дело с чаем обстояло именно так, я не знаю. Возможно, в этом был какой-то иерархический смысл. Наверное, каждый молодой солдат, должен был иметь в своей армейской карьере, какой-то стимулирующий ориентир, …опять же…, на «Светлое Будущее», и стремиться в него, качественно и с достоинством переживая и преодолевая все тягости воинской службы советского солдата, которые ему уготовила его «Виликая и Магучая Срана».

         Вот и получалось, что от постоянного наличия более привлекательной еды, чем «солдатская каша», еда «уставная», вывозилась на местный свинарник. У нас в части жили свиньи, которые и доедали за нами недоеденную пищу. Начальником над этими животными был ефрейтор «Джеферсон», на полгода старше нашего призыва. Каким была его истинная фамилия, я никогда не знал, но помню, что звали его Женя, …потому и «Джеферсон». Глядя на него, возникала мысль о том, что его специально выписали из какой-то деревенской глуши, чтобы он был свинарем. У него был оооочень длинный нос и ооочень длинная овальная голова, и ооочень узкие плечи. Выражение: «Ну, у тебя и жало…!», в прямом смысле подходило, именно, под его лицо. Он практически никогда не участвовал ни в каких батальонных построениях. Ему было «запрещено» ходить в столовую вместе со всем батальоном, потому, что ухаживая за своими подопечными, его одежда, волосы и кожа, пропитывались таким специфическим запахом свинарника, что его вкусившего, могло даже стошнить. Сам Джеферсон был не против такого положения вещей. Он попал в свинарник сразу же после того, как приехал служить в эту Армию, и был отстранён от всех тягостей воинской службы и неуставных взаимоотношений, потому что постоянно находился на хоздворе со свиньями. Его никто не трогал и не беспокоил. Он должен был отвечать только за прирост в весе своих подчинённых, их здоровье и чистоту в свинарнике. Каждый день он устилал пол в свинарнике сеном или опилками, а когда оно стаптывалось и перемешивалось с поросячьим гавном, собирал и заметал его в вёдра, а затем выносил в специально отведённое помещение рядом с общевойсковым туалетом, про который я уже рассказывал. Там эта зообиологическая масса накапливалась, а когда её становилось много, то подгонялась бортовая машина, и проштрафившиеся и получившие взыскания или внеочередные наряды солдаты, загружали эту массу в кузов и вывозили разгружать на городскую свалку. Это мероприятие, по загрузке-выгрузке свинячьего гавна, в нашем батальоне, называлось поехать «На пасеку». Я не сразу по-настоящему понял, почему это называется именно так, но потом, когда меня однажды отправили «на пасеку», я пропустил это название через весь свой мозг и интеллект. Запах коктейля из сена и свинячьего гамна, на раскалённом летнем солнце, и запах свежескаченного пчелиного мёда, идентичны. Сходство – поразительное! Процесс брожения сена-соломы и свинячьего гамна, в жаркую летнюю погоду, с помощью вашей, даже не очень бурной фантазии, переносил Вас на живописную лесную полянку с уликами, …на лесную пасеку. Но стоило Вам открыть глаза, вы снова оказывались переодетым в военного солдата перед кучей свиных испражнений, которые Вам, предстояло, сначала загрузить, потом вместе с ним в кузове проехаться, а затем его разгрузить. Я, в таком мероприятии участвовал всего лишь раз, но мне хватило впечатлений, чтобы навсегда сделать в своей памяти штришок, и всякий раз, при виде вазочки с ароматным мёдом, мысленно переноситься в армейскую юность, …«На пасеку». А среди моих товарищей по призыву, были такие, которые за два года службы, принимали участие в этом фито-празднике раз двадцать. Саша-«Светка», одно время мне казалось, что не вылезал из медового рая. У него возник конфликт с командиром взвода лейтенантом Свириденко, и тот в свою очередь, воспользовавшись своей властью над верноподданным, стал чуть ли не каждый раз, когда «соты заполнялись мёдом», отправлять солдата на его утилизацию, тем самым гнобя непокорного и правдолюбивого военного. Саша пропах «мёдом» так, что даже после бани, будучи в голом состоянии, от его кожи веяло ароматом цветочного нектара. В чём была суть спора между солдатом и офицером, я точно не знал, но помню, что в этом противостоянии Александр Муштенко («Светка»), выстоял, и лейтенант был вынужден признать правоту и упорство своего подчинённого, и даже извинился перед ним при построенном взводе. Эта выходка Свириденко, прибавила «Светке» авторитета и уважения сослуживцев. Он стал «своим»... Стал «своим» потому, что не ныл и не жаловался, а достойно принимал приказ командира об ликвидации последствий пищеварительного процесса свиней, из мяса которых, кстати говоря, нам готовили еду…

         Говоря о еде из местных свинушек, я мог бы миру поведать следующее…, и это - заслуживает отдельного внимания читателя и обывателя современности…!

Как и подобает в такой ситуации, и в любом случае, командованию нашей части, надо было как-то оправдать наличие некоторого количества «неуставных зверей» на территории нашего воинского сообщества. И тогда говорилось: «…Солдаты нашей части, всегда имеют на своём столе свежее мясо собственного производства…!!!». Всякая проверка, которая заезжала к нам в батальон, была накормлена этим самым мясом, и снаряжена на прощание, «в дорожку», этим же самым мяском, в лучшем его виде, качестве, и ассортименте. Пока проверяющий генерал осматривал местные достопримечательности нашего военного сообщества, включая его территорию, быт, боеготовность, тягу к художественной самодеятельности и живописанию, главный свинопас Джеферсон, наточенным ножом убивал насмерть очередной стокилограммовый организм млекопитающего, …для того, чтобы приготовить «подарунок» для другого млекопитающего. Кстати говоря, эти оба млекопитающих, имели существенные внешние сходства, но Джеферсон убивал то животное, которое не умело говорить. Он убивал самую созревшую свинью, и вырезал из неё всё самое, что ни на есть, «классное».

         И так, возвращаясь к еде, приготовленной из местных свиней, для солдат нашего батальона… Мясо действительно было. Его выдавали на кухню. На кухне, мясо и прилепленное к нему сало, повара нарезали кубиками размером два на два или два на три сантиметра. Эту сально-мясную массу тригонометрических предметов, загружали в большую электросковороду и некоторое время поджаривали. После хорошей обжарки с луком, это мясо перегружали в электрокастрюлю, заливали водой, добавляли томатную пасту. Солили, клали лавровый лист и чёрный перец-горошек, закрывали, включали и оставляли на несколько часов. Когда мультиварка отключалась и её открывали, то запах был обворожителен. В котле кастрюли, в соусе, была конкретная мясная ПИСТЧА. Она была вкусная, из свежего мяса местной свинятины, ароматная и калорийная. И теперь всякий, кто находился в непосредственной близости к этому чану, или проходил мимо него, считал своим долгом взять оттуда смачный кусочек свежеприготовленного мяса. Не сала…, не мяса с салом…, а МЯСА!!! Особые гурманы брали такие кусочки, в которых было немножко и сальца, но если его оказывалось многовато, то лишнее можно было выплюнуть в мусорную корзину, зато по-настоящему вкусить смак истинной свининки! В первую очередь, конечно же, угощался начальник солдатского пищеблока прапорщик Ковалихин, под предлогом «снятия пробы». Он наваливал себе мяска в «баранчик» из нержавейки, где-то с полкило. Брал какое-нибудь соление, белого хлеба, кружечку охлажденного холодильником компотика, и стоя в горячем цеху, всё это жрал-уплетал за обе, и без этого мяса, раскормленные, багряно-розовые щёки. Если он «неНАопробовался», то брал ещё, …чуть-чуть. Следующими в очереди «попробовать» мясо, естественно, были солдаты из числа наряда по столовой. Их всегда было трое. Один из них – старший наряда, почти всегда был или «черепом» или «дедом», или «дембелем». Он мало работал по кухни, но кушал всё самое смачное, и в любое время. Вот он и был первым из наряда, кто умащивался отобедать. Он наливал себе «отборного» первого, с мяском и правильным количеством капусточки и картошечки, если это – борщ, а если это – суп, то нужное количество гороха или гречки. На второе, он также как и прапорщик Ковалихин, накладывал отборного мяса, с гарниром (макароны или каша). Хлеб, компот, соленья. Стоит заметить, что белый хлеб-кирпичик, который поставлялся в нашу часть, был очень свежим и очень вкусным. Я даже не помню, чтобы нас кормили серым или чёрным хлебом. Этот белый хлеб использовали и на десерт…, с компотом. Хлеб был пшенично-сладковат. Компот в нашей части всегда был одинаковым, из сухофруктов. Такое пойло, сейчас зовётся «Узвар». Его замачивали и варили повара, после состоявшегося обеда, и он настаивался сутки, до следующего обеда. Сахар в него не клали, но он был очень вкусным. Его всегда за столами было мало. Вернее сказать, его наливали порционно в кружки, но его всегда хотелось выпить больше положенного. А больше положенного, компот могли пить только участники наряда и случайно попавшие на пищеблок другие люди. Они же, тоже, пробовали и мясо, отделяя его от сала.

Остальные участники кухонного наряда, делали всё точно так же, как прапорщик Ковалихин, старший наряда, и другие «случайно зашедшие». Среди «случайно зашедших» был старшина батальона «Рекс», прапорщик мед.службы «Марцепан», и другие вольношатающиеся военные персонажи нашего армейского сообщества: художник Боря, штабной писарь Валера «Лихач», заведующий солдатским клубом и по совместительству киномеханик, водитель комбата и водитель замполита. Среди вольношатающихся, постоянно посещавших пищеблок, исключение составлял Джеферсон. Его к еде не подпускали, потому что он был всегда в свинячьей грязюке и вонял. Он приходил на порог столовой, ему выносили громадные кастрюли с пищевыми отходами, которые он грузил на телегу и увозил к себе в «Царство Свиней». Зато у него всегда было сало, заготовка которого, также входила в круг его военных обязанностей. Это сало комбат называл «стратегическим запасом» батальона. Его кусками выдавали на каждый взвод перед выездом на полевые занятия, особенно зимой или в холодное время года. Но про это, я расскажу отдельно. Да забыл заметить, что некоторое количество хорошего мяса, откладывали и оставляли начальству для офицерской столовой...

В результате такой тщательной дегустации солдатской пищи на предмет её пригодности для употребления, всеми кто ни поподя, на столы «патрулей», в нержавеющих «баранчиках», доставалось огненное, варёное в собственном соку, САЛО. Мясо конечно тоже попадалось, но его из баранчика сразу брали себе в тарелки сержанты-деды и дембеля. Оставшийся деликатес, частично был употреблён в пищу особо проголодавшимися салагами, а остальная жиро-сальная гастрономическая масса использовалась как средство наказания (воспитания) молодых солдат за «пищевые преступления». Пищевым преступлением считалось, если ты – молодой солдат, был застигнут стечением обстоятельств, и эти обстоятельства были хоть как-то связаны с едой, и едой в не солдатской столовой по расписанию, кем-то из старослужащих или офицером, то это и называлось «пищевым преступлением». Неофициально конечно…, среди солдат… Считалось, что солдат должен был принимать пищу только по расписанию и в специально отведённом месте: в солдатской столовой, в условиях полевых занятий и в увольнении. Приём пищи во время несения боевого дежурства в городе - только с позволения и по команде старшего патруля, и только в том объёме, в котором тебе, как салаге, было положено. Тебя застукивали с куском хлеба в кармане, ты проявил голодную несдержанность за столом во время приёма пищи в столовой, или ты забежал в магазин Военторга и быстро чего-то сожрал без разрешения сержанта, или даже не успел сожрать, но тебя «спалили», или просто заподозрили в связях с едой,…- это был «ЗАЛЁТ». Тебе тут же, на месте «совершения пищевого преступления», предъявлялось обвинение, и это обвинение формулировалось одной крылатой и единственной фразой-вопросом: «Ты шо военный, не наедаешься…?». И не имели значения твои оправдания в свою защиту, типа: «…Да я не успел позавтракать вместе со всеми…», или «…Это из посылки осталось, что родители прислали…», или «…Меня только что угостили…», тебе сразу же выносился «приговор», не менее крылатой и единственной фразой-утверждением: «Так мы тебя военный накормим…!».

Я был достаточно дисциплинированным солдатом и остерегался нарушать сформированные солдатнёй правила и армейские традиции сосуществования военного с едой. Я тоже постоянно хотел есть будучи салагой, но никогда не носил хлеб в карманах и не попадался на «пищевых преступлениях». А среди моих товарищей из моего призыва, таких было не мало… Приговор при первой же возможности, его вынесшим, обнародовался. «Палачи» - лица из числа старослужащих, заинтересованных в проведении «казни», т.е. в солдатском развлечении по своей сути, дружно и радостно повествовали, обращаясь к «осужденному»: «Готовься военный, будем бороться с голодом…! Будем наедаться…! Будем есть…!».

На очередном обеде, кроме положенной солдатской пайки, перед залетевшим, ставили баранчик полный вареного сала. Сказать, что это блюдо было невкусным, это значит соврать. Оно было вкусное, но очень жирное, и его, после поедания основной порции обеда, было многовато. Под угрозой физической расправы над залётчиком или предрекая ему «Сладкую Жизнь По-УСТАВУ», в случае его отказа от употребления этой массы килокалорий, которая должна была излечить пациента от голода, оценив реально шансы на «победный успех» при отказе, и поняв, что эти шансы ничтожны, последний, медленно начинал поглощать кусок за куском, почти не пережёвывая эти сальные кусочки. Усугублялся, этот романтический обед, тем, что на столе, хлеба, с которым это чревоугодие было бы менее навязчивым и более приятным, не было, на тот момент, его уже съедали соучастники застолья. Ещё, психологическим фактором, действующим на моральное состояние поедателя варёного сала, было понимание того, что если баранчик будет съеден не до конца, то отбытие наказания не будет считаться исполненным. А если учесть, что после утилизации половины этой шоковой порции холестерина, у поедателя, уже было состояния перенасыщения жирами и лёгкой тошнилости, то вторая половина, с точки зрения её полного поглощения, заставляла залётчика раз и навсегда, в своём сознании, отказаться от «…хлеба в кармане» и «…меня угостили». Я не испытал состояния полного перенасыщения и излечения от голода таким способом. Бог миловал. Но думаю, что последующие несколько часов бытия в состоянии закормленности варёным салом, оставляло незабываемые на всю оставшуюся жизнь ощущения и эмоции в области пищеварительного тракта этого военного Хомо Ссапиенса. Ну, если, конечно же, пациент, не является полным дегенератом, живущим по принципу «На халяву, и уксус сладок!».

К нам в батальон приехал очередной проверяющий генерал. Он был переодет в штаны с широкими красными лампасами. Подъём надкозырёчной части его генеральской фуражищи, и сама её форма, имели сходство с лошадиным седлом или с трамплином для лыжных прыжков. Его морда лица, была очень серьёзна. Перемещался он по территории нашей части, в сопровождении наших командиров, медленной прогулочной походкой, с признаками болезненных потёртостей и опрелостей в области паха и ягодиц, из-за их плотного соприкосновения, как у грудничков. Это было понятно и заметно потому, что генерал шагая и раскачиваясь из стороны в сторону, старался как можно шире растопыривать ноги, и разбрасывать в стороны свои стопы, переобутые в явно «неуставные туфли». Он очень важно молчал, притворно внимая словесному поносу встречающей стороны. Перед «праздничным» обедом его выгуливали. Личному составу было дано распоряжение привести свой внешний вид в идеальное состояние и в любой момент быть готовым к молниеносному построению на плацу для встречи с генералом. Старшина в срочном порядке, в своей каптёрке, выдавал некоторым солдатам, обмундирование которых изрядно поизносилось, на замену, новые сапоги, и другие элементы формы, причём, даже не требуя росписи в получении. Свинарю уже заказали убийство очередной свиньи. Поварам дали указание «Удивить». «Удивляли» генералов, в таких случаях, повара, сборной соляночкой, мясным салатиком, чебуречками, вареничками, запеченной рыбкой или тушёным мяском, …пудингом, или даже – тортиком, …кофе, или чаем «С ЛИМОНОМ». Алёне Марковне, военнослужащей из секретного отдела штаба части, женщине очень стройной, молодой и красивой, было дано указание комбата, переодеться в военную форму - надеть юбку и черные туфельки на тонком и высоком каблучке. На работу она всегда ходила в гражданской, и очень изысканной одежде, …пахла духами. Военную форму, очевидно, одевала без удовольствия, и только тогда, когда это действительно требовалось для армейского антуражу. Ходили слухи, что она была то ли дочерью, то ли племянницей какого-то высокопоставленного военного чина из Киева. Её муж тоже – был каким-то полковником, в какой-то Армии. С ней всегда очень церемонились. Какую секретную работу она выполняла, или могла выполнять, имея идеально отманикуренные внешние данные, и приходя на работу «к обеду», а уходя с неё почти сразу «после обеда», можно было только догадываться. Она имела звание капитана. Лет ей было, двадцать пять-двадцать семь. Военная форма её ничуть не портила, нам, солдатам, она очень нравилась в военной форме, и скорее всего, её и демонстрировали проверяющим генералам, как дЕвицу-красавицу, переодев заблаговременно на показ, с намёком на «ролевые игры». Убивалось сразу «два зайца»… Во-первых… Презентовалась красивая и сексуально привлекательная военная женщина, имеющаяся в наличие у нашего армейского подразделения, и тем самым повышая статус нашего комбата, как настоящего мачо. А во-вторых… На вопросы проверяющего «Кто такая?» и «Откуда?», комбат смело рекомендовал её, как близкую родственницу высокопоставленного военного из министерства, тем самым определяя перед проверяющим, бессмысленность, и даже противопоказание, его выискивания недостатков в нашей воинской части.

         После рекомендательного представления её ему, последний рассыпался в комплиментах, «по-гусарски» выцеловывал ручки, изменил походку и осанку, не взирая на болезненный дискомфорт в области пахово-жопных складок его тела, и на его лице, появлялась строго-деловито-флиртоватая улыбка. Он старательно начинал корчить из себя военного генерала и демонстративно восхищался успехами нашего комбата и подчинённых ему офицеров, в вопросах организации службы и быта солдат нашей части. Им было велено построить солдат на плацу. Мы, как по тревоге, выбежали и построились на плацу в обычном порядке, так как выстраивались всегда, повзводно, в шеренгу. Командиры взводов доложили о готовности построения. Комбат приказал построится батальону повзводно по две шеренги каждый, и таким построением образовать почти замкнутый квадрат, в середине которого, генерал будет общаться с солдатами «по-свойски». Мы очень быстро перестроились и замерли...

Генерал занял место в центре этого живого сооружения и начал толкать свою речь, окрылённый присутствием на этом митинге Алёны Марковны, как вдруг… – со стороны свинарника, раздался дикий и пронзительный свинячий визг. Строй захихикал, но с места, естественно, никто не дёрнулся. Генерал растерянно прервался в своей речи на полуслове, и стал шарить взволнованным взглядом по сторонам. Так как он со всех сторон был окружён людями переодетыми в одинаковую военную одежду, и его разум не мог перепрыгнуть за пределы окружающего его строя, он не понимал, что происходит, потому как до свинарника, его просто ещё не довели. Он не знал о том, что в части, кроме военных солдат, ещё проживают и пищевые свиньи. Его страхи увеличивались с каждым мгновением, лицо покраснело, и на нём всё отчётливее вырисовывалась реактивная паника и ужас, вызванные этими душераздирающими звуками какого-то живого существа.  Комбат, реально бздонул… Забздел он, конечно же, не от дикого визга свиньи, а по причине того, что в его подведомственной военной резервации, при проверяющем генерале и его адъютантах, происходит что-то из ряда вон выходящее и неуправляемое. Комбатовская забзделость выражалась в том, что он, не менее генерала, был шокирован внезапностью происходящего. Он также застыл в испуге на месте. Это всё продолжалось считанные мгновения, но не окончилось, и имело неожиданность продолжаться. Визг нарастал и приближался. Вдруг, с левого фланга, по отношению к месторасположению генерала и его свиты, сбив с ног нескольких солдат, вовнутрь нашего строя, ворвалась взбрыкивающаяся и окровавленная свинья.

И комбат, и генерал, активировали свои прямокишечные сфинктеры, приведя их в тревожный режим ожидания. Каждый из них испытывал чувство страха, сходное по своему внутреннему содержанию. Генерал – опасался за свою жизнь и здоровье, которые бесславно мог потерять на самом пике своей военной карьеры, в обыкновенной воинской части, на обыкновенном плацу, при обыкновенной штабной проверке. Комбат – опасался за жизнь и здоровье генерала, которые тот, мог бесславно потерять на самом пике своей военной карьеры, в обыкновенной воинской части, на обыкновенном плацу, при обыкновенной штабной проверке. Остальным же, другим участникам построения, было просто страшновато от неожиданности, и присутствия при этой неожиданности, военного, в ранге самого генерала.

Вы когда-нибудь по телевизору видели корриду, или родео с животными быками? Всё выглядело приблизительно также, только вместо быка, была свинья. Поломав с разгону, своей разъяренной тушей, ровное построение солдат, свинья носилась в центре нашего квадрата, ещё не совсем разбредшегося от брызгающей из неё крови. Из её грудной части туши, фонтаном хлестало кровище. Свинья брыкалась и визжала. Следом за ней, с полуметровым тесаком в правой руке, испачканный кровью по плечи, с того же левого фланга, во внутрь нашего «построения», ворвался Джеферсон.  Форма его одежды была № 2. Это – когда торс голый, но штаны одеты, а сапоги обуты. Увидев перед собой, в непосредственной близости, настоящего генерала и своего командира, Джеферсон несколько растерялся. Но, дабы не ударить «лицом в грязь» перед проверяющим, и как его учили поступать при виде высокого военного начальства в школе на уроках «НВП» (начальной военной подготовки), он резко остановился, выпрямился, прижал руки по швам и перешёл на строевой шаг…  !!! Повернув голову в сторону командования, подняв подбородок высоко вверх и приложив лЕвую рУку к височной части своей головы, отдавая «чЕСТЬ», громко и взволнованно, запыхАвшись, проскороговорил: «Здравияжелаютоварищгенерал!». Генерал, уже изрядно забрызганный кровью взбешённого животного, и охуевший от происходящего с ним сейчас «ДиснейЛенда», вообще растерявшись, тоже поприветствовал Джеферсона отдачей ему «чЕСТИ» и ответным армейским слоганом: «Здравияжелаютоварищсолдат…». В отличие от солдата, генерал был в фуражке, и «козырял» правой рукой, …и, ни ножа, ни сабли, у него, при этом, не было. После приветственного прохождения с оружием, Джеферсон снова пустился ловить свинью по плацу, пытаясь её пырануть ножом точно в сердце. Мы, все присутствующие при этом, просто стояли и смотрели, стараясь не попасть на пути движения свиньи и вооружённого Джеферсона. Тот уже с ожесточением носился по стопам животного, размахивал длинным ножом и дико матерился. Матерился он отборными терминами и фразами, вспоминая сексуальные меньшинства и их сословия, мужские и женские половые органы и их разнообразные статусы, виды и разновидности, включая большие и маленькие их размеры, иногда вспоминал удовлетворённую неестественным и извращённым половым актом и способом чью-то маму. Всякий раз, когда траектория движения свинаря пролегала мимо напуганного генерала, ковбой переходил на строевой шаг и отдавал ему «Честь», более не заморачиваясь с голосовым приветствием. Генерал, в свою очередь, отвечал Джеферсону взаимностью, и тоже приветствовал отважного бойца отдаванием ему, уже «Своей Чести», и тоже не заморачиваясь голосовым приветствием. И если у Джеферсона, в случае с не продолжением устного приветствия генерала, присутствовала своя логика: «Я уже один раз поздоровался…», то у генерала, в этом же вопросе, просто присутствовала растерянность, и он, всего-навсего, повторял «обряд воинского приветствия» задекламированный солдатом.

Коррида продолжалась от силы минуты две, но казалась вечной и нескончаемой, способной перевернуть мировоззрение о гуманности человечества с ног на голову. Церемония прохождения и взаимного воинского приветствия между Джефесоном и генералом, повторилась раза четыре. Начиная со второго приветственного прохождения Джеферсона, к генералу, в вопросе взаимного воинского приветствия и «козыряния», уже присоединились и все остальные офицеры стоящие вокруг него.

Джеферсон всё же настиг уставшую от такой жизни свинину, и точным ударом тесака в сердце, умертвил тварину. Сцена – зашибись… Мы, как овцы разбрелись по всему плацу. Командование вместе с Алёной Марковной, стояли посередине плаца, сбившись в кучку испуганных военных, сплоЧившись вокруг перепуганного и окровавленного генерала. Так как Алёна Марковна считала себя личностью с тонкой душевной организацией и светской дамочкой, то посчитала своим долгом оправдать этот её социальный статус, и например, упасть в обморок или закатить какую-нибудь из разновидностей девичьих истерик. Падать в обморок было уже поздно. Это надо было делать сразу же после того, как на плац вбежала окровавленная свинья. Но тогда, мало вероятно, что кто-то из окружающих, ей бы помог не упасть головой об асфальт, да и пришлось бы подкатывать и закрывать глаза, и она бы пропустила всё самое интересное, а комбата, всё же, надо было как-то спасать от такого конфуза, всеми возможными способами. Потому, у неё медленно «начался» приступ истерического кокетства. Она вцепилась своими маникюрными пальчиками в генеральский китель. Но тот, уже ни-че-го не замечал вокруг себя, и даже великолепную и обольстительную Алёну Марковну, «ищущую» в тот момент покровительства «большого и сильного» человека.

Невдалеке, на плацу, лежала туша мёртвой свиньи с открытыми глазами и пульсирующей из раны кровью. Возле неё, на корточках, сидел победивший Джеферсон. Он пытался вытащить из тела кабана застрявший тесак. Первым очнулся наш комбат. Он идиотской полуулыбкой переглянулся с опешившим генералом и скомандовал построение, а когда мы построились, он приказал «Разойтись» и отправил нас на «Личное время». Джеферсон взял тушку за задние ноги и потащил в своё логово…, оставляя кровавую дорожку позади убиенной еды.

         А дело было так. С утра день для Джеферсона не задался. Его оттянул старшина, за то, что Повелитель Фауны, вечно ходил в нечищеных сапогах, так что вся эта коррида, происходила в начищенных, в коем-то веке, до блеска, сапогах. Получив заказ от комбата на убийство Свиньи, Джеферсон не смог найти себе пособника из числа солдат. Все готовились к неожиданному приезду генерала, а животное надо было кому-то придержать «ровно». А время шло, скоро должен был приехать генерал…, и Джеферсон принимает решение об отказе от убийства группой лиц. Он решает убивать в одиночку. Пристроил свинью как мог: где привязал, где подпёр, где поджал. Но свинья всё равно нервничала и шевелилась как хотела. Вот и получилось, что когда Джеферсон прицелился и попытался нанести удар ножом в сердце, свинья сильно дёрнулась, и ковбой промахнулся, но всё же больно ранил кабаниху. Та, от боли и возмущения, завизжала несвинячьим голосом, взбрыкнула так, что разорвав все оковы, и разломав все сдерживающие её приспособления Джеферсона, помчалась куда глаза глядели. Свинье, на фоне той боли и психологической травмы, которые ей причинил своей выходкой Джеферсон, было глубоко похрену, куда глядеть и мчать, но мчала она очень быстро. Сначала, она навернула несколько кругов по территории свинарника, тем самым озадачив своим поведением оставшихся в живых остальных свиней, братиков и сестричек, которые так и не поняли, «что это было?». Потом, пребывая в состоянии эйфории, и поняв, что мир велик, красочен, и не ограничивается территорией, где весь пол услан сеном и гавном подруг, «вышла в свет», предварительно замарав Джеферсона в собственную кровь. Ну а дальше - вы знаете.

         С генералом, у комбата, всё обошлось, через Алёну Марковну. Его накормили, дали выпить водки. За стол в офицерской столовой, его посадили рядом с Алёной Марковной. Она, пару раз, после водки, сдунула с его генеральских погон прилетевшую пылючку, флиртовато поковыряв маникюром, находящиеся на них звёзды, а перед этим, самолично, помогла отмыться ему от свинячьей крови. Генерал подпьянился и снова охрабрел. Ему дали с собой свинячьего мяса, на что он сострил, что скажет жене, что был на охоте. Все провожающие демонстративно просмеялись по три раза с генеральской шутки, обнялись, поцеловались, захлопнули за ним дверь его «Волги» и закрыли ворота части после её выезда. Проверка, окончилась.

Кстати о еде, в продолжение этой темы.

В городскую столовую «Пельменная» вваливаются десять милиционеров. Это пять нарядов, по два человека. Гражданское население, которое уже находиться в этой столовке, и духом не понимает, что это не простые милиционеры, а обыкновенные солдаты, т.е. - мальчишки, которых призвали служить в Армию, и которые ещё вчера, с игрушками игрались, и которые ими, ещё не наигрались, и у них, ещё детство в жопе играет пузырьками. Их, так и прёт, на всякие «подвиги» и шалости. Вот и сейчас… Шумноватой ватагой, они подходят к стеллажам с выставленными салатами и всякими другими яствами, и один из них, берёт поднос с двадцатью стаканами сметаны. Ну чё, вполне нормально, каждому по два стакана сметаны. Так подумалось и одобрилось, уже присутствующими в пельменной, гражданскими лицами. Прокомментировалось: «Шо хлопци, проголодалыся?», «Давайте ребятки, ешьте на здоровье!», и т.п. И вдруг, на-те… Этот поднос, от кассы ставят на стол, и один из этих ментов, начинает в одиночку, стоя, выпивать один за другим, стаканы со сметаной. После пяти выпитых им стаканов, гражданское население начинает удивляться и понимает, что происходит что-то ненормальное. А милиционер усердно продолжает глотать сметану из очередного стакана. Окружившие со всех сторон его однополчане, уже искренне начинают подначивать едака и веселиться от происходящего. Выпито уже с десяток стаканов. Темп употребления, до селе любимого продукта, милиционером-обжорой, снизился до медленного поглоточного вливания в себя через силу, и уже с потёками сметаны по губам и бороде, но ещё пока не по фасаду мундира. Лицо кушающего сметану, уже не такое радостное, каким оно было в начале «проекта». Это было летом. Фуражку он снял, а по его лицу уже струился пот. Он сделал паузу. Достал носовой платок и вытер пот и сметану с лица. Капля ляпнула на китель и брючину. Сметаноеду уже не было дела, ни до кителя, ни до брючины. Ему реально было плохо, а на разносе ещё оставалось семь полных стаканов со сметаной. Этого парня именовали Николаем, но он всегда представлялся Мыколою. Русский он знал и отлично его понимал, но разговаривал на украинском суржике. Он был из какой-то сельской местности, высокий и с большой круглой головой, весь в веснушках. Он был на полгода младше нас, и теперь прослужил три месяца. Сегодня за обеденным столом в части, перед выездом на службу в город, он во всеуслышание обозвался съесть с охотки, «…хоть весь поднос сметаны…!!!». Борщ, который подавался на обед, был без сметаны, а Мыколе, уж очень хотелось, чтобы он был со сметаной, вот и забили пацаны «на спор». Съест или не съест? Сможет или не сможет? Мыколе, с голодухи, показалось, что «легко». Вот теперь он и познавал реальные возможности своего желудка.

Стоя перед семью стаканами полными сметаны, Мыкола, с присущим ему диалектом деревенского украинского суржика, громко, через отрыжку, произнёс: «Всэ…, пыздець, бильш бля не можу…, програв спор…, пыздець!». Он отошёл от стола со сметаной к подоконнику, опёрся о него жопой и стал обтираться носовым платком, как банным полотенцем, от пота, заливающего его от активного питания, тоже. Другие его товарищи, уже с удовольствием, в отличие от него, допили оставшуюся сметану, и все вместе, пошли из пельменной, наверняка оставив после себя, и о себе, массу неожиданных впечатлений, на присутствующих там, и наблюдавших за всем этим, мирных граждан.

После сметаны, Мыкола поковылял на службу. У него была примечательная походка. Как я и говорил, он был достаточно высокого роста. Имел длинные ноги и большой размер обуви. Сорок седьмой! Шаги у него были не длинные, спокойно-размеренные, но стопу сорок седьмого размера, при этом, он выбрасывал наружу, и потому его походочка, была похожа на рахитозное дефилирование мальчика-переростка, чем и привлекала к себе ироничный интерес наблюдателя. Ну, а в этот раз, было всё гораздо интересней. В эту свою палубную походочку, Мыкола влил с дюжину стаканов кисломолочного продукта, который от своего большого количества и присутствия, калорийности и жирности, почти сразу, начал занимать своё достойное место в пищеварительном тракте солдата-милиционера. Походочка изменилась в сторону тяжиловатости, а сметанка начала давать знать о своём присутствии, и усваиваться в организме военного. Сначала Мыколу затошнило, а чуть позже и стошнило. Ему и его старшему уже было не до службы. Они как подорванные метались по своему маршруту патрулирования в поисках закоулка для порыгать и для просраться. У мента крутило живота не по-детски, а ходить патрулировать, всё же было надо.  Он, то и дело скрючивался от животнОй рези, приседал и пригибался держась за живот, матерился, и по его щекам, иногда, протекали слёзы сметанной сытости. В тот день, который Мыкола наверняка отметил в своей биографии как «Особенный», его попустило только к концу службы, и то не до конца. На ужин он пошёл, потому что не пойти не мог, но кушать ничего не стал. Стебались над ним все кому не лень, но это его уже не смущало. Среди ночи он сбегал окончательно, и уже с облегчением заснул. На завтраке Мыкола выпил только чай.

Подобных историй было много. Мы выдумывали себе развлечения и веселились, как хотели, и на что, у нас, только, хватало фантазии, и возможностей. Так веселиться, как я смеялся в Армии, у меня больше никогда, и нигде, не получалось. Правду говорят, что тот, кто служил в советской армии – в цирке не смеётся. 

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять