+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

09 октября 2017, в 12:08

Гренадёры

         - Сколько булочек «по 9 копеек», можно вместить под одеждой солдата-патрульного нашего батальона?

         - Девяносто! Ну разумеется в холодное время года, когда солдат одет в китель, в пальто-шинель или в тулуп. Когда есть куда или под что их прятать.

          - Как?

         - ЗахОдите на точку, где выпекают эти булочки. Подаёте заявку, фразой: «Как тут у вас дела с общественным порядком? А булочки есть?». И вам выносят пару деревянных лотков, на которых уложено приблизительно 90 горячих, только что из печи, «булочек по 9 копеек». Они очень легко сплющиваются в таком тёплом и свежем состоянии, до формы блинчика. Теперь ваша задача – сплющить эти блинчики спереди и сзади под верхнюю одежду вашего подчинённого патрульного. Булки засовывают в подпоясанную шинель или тулуп, пластами 5 на 4 булочки. Таких пластов, всего четыре, и десять булочек отдельно. Два пласта спереди – на животе, два сзади – на спине, ближе к пояснице, ну и по пять булочек по бокам – под руками. Всё это застёгивается и заправляется. Видок конечно ещё тот, но если носителя булочек поставить вовнутрь строя, то такой солдат, не очень-то и отличается от других, «безбулочных». А так и делалось. Зато весь батальон на ужине, смаковал «булочки по 9 копеек», с чаем, халвой и вареньем, сливочным маслом и сгущёнкой. Когда булки доставались из солдата-переносчика, они выпрямлялись и приобретали свои первоначальные формы и размеры, и даже были ещё тёплыми. Эти булочки иногда были с изюмом, или посыпаны маком.

         Служить нам уже нравилось. Нравилось ходить по городу и приносить пользу обществу. Мы чувствовали себя ответственными, и эта служба была нашим первым познанием власти. Эту власть нам давало государство. Некоторые из нас, этой властью злоупотребляли. Некоторые её не понимали и не принимали в меру своей пацифичности, но это были единицы. Я властью не злоупотреблял, а применял её во благо служебных интересов. Но это, то, что касается конкретно ППС (патрульно-постовой службы). А во всём остальном - мы были ещё простой пацанвой. Озорной, голодной и шухерной. Комбат так и говорил, когда на построении перед выездом батальона в город на службу, отдавал приказ:

«Приказываю: Заступить на службу по охране общественного порядка в городе Днепропетровске. Во время несения службы быть бдительными. При общении с гражданами проявлять вежливость…», и так далее. А потом, уже в свободном стиле изложения своих мыслей и пожеланий, говорил нечто подобное: «От вас, бл…, город надо спасать и защищать, а мы вас посылаем его охранять! Вы – зэцюра в милицейской форме, …гренадёры с мелко уголовными наклонностями. Шагом марш на службу...!...!...!».

И отчасти он был прав. Мы выходили в город, как аборигены Республики Шкид, ну разве что не улюлюкали и не бросались на прохожих. Мы чувствовали себя хозяевами этих улиц, площадей и переулков, подъездов и подворотен, перекрёстков и чердаков, потому что знали их досконально. Я потом, после Армии, часто упоминал в разговоре про мою службу то, что тот город, географически, я знал лучше, чем свой Родной Донецк. Наша переодетость в милицейскую одежду, стимулировала адекватность нашего поведения, и придавала нам статуса приличности и солидности в глазах граждан, жителей этого города. Но а мы, всякий раз, подмечали предметы, которые «неправильно лежали», в этом городе. Мы знали все улицы, дворы и проспекты, входы и выходы в этом Большом Городе. Когда день становился тёмным вечером, и время службы приближалось к своему завершению, мы, начинали, …«шастать». Солдаты-милиционеры шастали везде, начиная от небрежно не замкнутых парадных, и заканчивая усердно запертых сараев и погребов-кладовок. Для плодотворного и безопасного шастанья, у нас были электрические карманные фонарики, имеющиеся у нас на вооружении по долгу службы, и, одетая на нас, настоящая форма Советского Милиционера. Первый атрибут помогал нам всматриваться в городскую ночь вооружённым глазом, а второй – создавал алиби и видимость официоза нашим шастаньям, и в случае шухера, был почти надёжным прикрытием и оправданием нашей «второй жизни».

         По долгу службы, мы осматривали тёмные дворы, предупреждая тем самым, проявление всякой преступности. Своим видом и присутствием, мы демонстрировали готовность и способность государства, защитить общественный порядок и гражданский покой своего населения. И вера граждан, жителей этого города, в эту доктрину, позволяла нам, немножко обкрадывать этот электорат. Мы добирали то, чего нам не додавало то самое государство, которое отправляло нас, защищать его интересы в этом городе. Если мы были голодны, то мы шли и брали еду в его ресторанах и кафе, за его счёт. Если нам недоставало предметов личной гигиены, то мы шли в универмаг и брали с полок самообслуживания те самые предметы, которые скрытно засовывали в карманы форменных брюк или под полу шинелей, оплатив на кассе какую-нибудь мелочь. Если нам нужны были полотенца, носки, наволочки на подушки или белые простыни для подшивки воротничков на хэбэшки, всё это мы снимали с бельевых верёвок ночью во дворах жилых кварталов староЭтажек того города. Если нам надо было позвонить по межгороду домой, то мы заходили на проходную фабрики или какого-нибудь института, и убедив дедушку или бабушку в служебной надобности телефонной связи, разговаривали с Донецком, Ворошиловградом, Киевом или Луцком, за счёт, всё того же, «экономного государства».

         В Днепропетровске, в те годы моей Армии, было достаточно много дворов, в которых подвалы, для хранения домашней консервации и всякой другой домашней утвари, были выстроены и находились отдельно от основного строения дома, где проживали сами хозяева этих подвалов. Это были старые довоенные или послевоенные постройки, как правило, двух-, или трёхэтажные дома с деревянными полами и такими же межэтажными лестницами. Во дворе, напротив такого дома-барака, выстроено длинное сооружение с множеством дверей по количеству квартир в основном доме. Каждая такая дверь, если её открыть, по ступенькам, вела в погребок. Иногда, конструкция такого погребного сооружения, имела в себе одну, общую входную дверь, за которой была лестница ведущую вниз, под землю. Это сооружение представляет собой холм, высотой два-три метра, с радиусом метра четыре, и та самая входная дверь. Там внизу, коридор, вдоль которого, по левую и по правую стороны, располагаются двери в погреба, закреплённые за каждой квартирой. Двери в погребки закрыты навесными замками. Для нас, лучше, когда конструкция подвального сооружения, именно такого вида. Общая входная дверь, как правило, не закрыта на замок, и войдя в подвальный коридор, остаешься незамеченным в своих шалостях, а вход один-единственный и контролируется твоим сослуживцем-подельником. Пока он бдит «на шухере» у входа в подвальный склад, главное правильно определить хлебосольный подвальчик. В этом вопросе, интуиция – это неглавное качество. В этом вопросе, главное – это жизненный опыт. Если владелец подвала «домовитый» и «хозяйственный», то и дверь с замком должна быть «статусной». Если дверь ухожена и с надёжным замком, ломай смело, не прогадаешь. Там найдёшь не просто солёные огурчики, как в закромах одинокой бабушки-пенсионерки, подвальчик которой, кстати, находился под «табу на обнесение», а и сальцэ с прорезью, и мясные консервы со сгущёнкой, и арбузик в декабре, и яблочки с грушками, и рыбку-тараночку. Да и на много чего повкусней, можно нарваться в таком зажиточном подвальчике.

         Сначала разведка: «Где? Как зайти, как выйти? Освещение? Замок?». Потом подыскиваешь ломяку или монтировку, и ждёшь темноты, отбоя жильцов такого дома. И когда стемнело по-ночному, а хозяева улеглись пить телевизорный чай с конфетным печением, надеваешь перчатки и заходишь в подвал. Срываешь ломякой навесной замок, заходишь в закрома и определяешь, чем будешь живиться. Пару бутыльков с огурчиками-помидорчиками, листок сала, варенье, фрукты. Раскладываешь по авоськам и выходишь на поверхность убедиться, что путь открыт и жильцы спокойно смотрят домашний телевизор. Убедившись, хватаешь «заготовку» и на вынос. Недалеко в кусты под забор всё это кладёшь и вызываешь патрульную машину. Ждёшь пять-десять минут, и твой взвод сегодня за ужином, с домашней консервацией.

         Бывали случаи, когда хозяин погреба, тёмным вечером, вдруг, шёл за своими картофельными припасами, …а НАШИ там, в ЕГО подвале, …«озорничают», ну т.е. - шастают. Тогда инсценируется ситуация, когда: «…Мы тут ходили, патрулировали, проверяли, смотрим дверь открыта, заглянули, зашли, и вдруг видим, а сарай открыт, и… Наверное это…», ну и так далее. Сочувственно сопереживаем, ругаем воришек, предлагаем и даже настаиваем на вызове опергруппы милиции, ну потому, что это преступление, а с преступностью надо бороться, а это - покушение на кражу. И он уже свято верит в то, что НАШИ здесь ни причём и желают расследования. А он понимает, что это лишний геморрой. И если вдруг, гражданин всё же соглашается под натиском уговоров, то ему сразу же в ненавязчивой форме обрисовывается перспектива развития событий на ближайшие пять-шесть часов, а именно: нескорый приезд милиции; составление протокола осмотра; процедура снятия дактилоскопического материала; допросы и опросы потерпевших и свидетелей; поездка в райотдел милиции. И всё это, в ночь перед очередным трудовым днём. И «потерпевший» уже ничего не хочет, он уже просит патруль не сообщать в службу «02» о случившемся, а в знак благодарности за не сообщение, он готов благодарить своих «спасителей» баночкой-другой варенья, или рыбкой-тараночкой. Посовещавшись на месте, НАШИ, исключительно из человеческих соображений, идут на встречу гражданину и «должностное преступление», и соглашаются: …и на варенье, …и на рыбку. А когда ОН узнавал, что НАШИ – это солдаты срочной службы, то «отступной паёк» увеличивался и в размере и в своём качестве. Получалось что – пока мы служили в Армии – мы: «…и рыбку ели, и …». Цирк, да и только!

         Однажды летом мы ехали на службу в город, как всегда в кузове нашего военного ЗИЛка. У одного из нас был водяной пистолет – детская игрушка. Он был предусмотрительно заправлен водой, и к нему в запас была взята бутылка с запасной водой. Теперь ему надо было найти достойное применение. Помните: «Если на стене весит ружьё…»? Решение было найдено быстро, и совместно-всеобщими миркуваннями. Из него, надо было кого-нибудь облить из кузова грузовика, который быстро уедет с «места преступления», и его не догонишь, а претензий – не предъявишь. В подобных случаях, мы всегда забывали или просто игнорировали то, что на нас была одета милицейская форма, потому что мы, фактически, были ещё детьми, и нам хотелось шалить. Стрелком выбрали самого «привлекательного», из нас, солдата. «Привлекательность» его заключалась в том, что он был очень худенький, но был переодет в настоящего милиционера. Ножки у него были худенькие. Ручки у него были худенькие. Шейка у него была длинненькая и тоже – худенькая. И главной его «привлекательностью», было то, что он был молодым солдатом, и только недавно переведен из учебки в патрульный взвод, а значит – выполнит всё, что ему будет поручено «старшими». Звали его Алёша Чекулаев. Его извлекли из глубины кузова, оттуда, где и положено было сидеть салагам в жарко-тёплое время года. Усадили на лавку, которая стояла вдоль кузова посередине, под самый задний борт. С него сняли галстук, расстегнули пуговицы рубашки до самого пупка, и по локоть закатали её рукава, как у фашистов на кадрах из военной кинохроники. Его фуражку, которая была ему по размеру его головы, заменили на самую большую, которую «взяли напрокат» у Мыколы – у того, который ел сметану. Размер фуражки Мыколы, был 59-й, а у Алёши Чекулаева 53-й. Когда Алёше надели фуражку Мыколы, то ушей, под ней, не было видно вообще, а сама фуражка, болталась на темечке, как на тоненьком столбике. От такого переодевания, даже Алёша повеселел и заулыбался, хотя до этого, ему не понравилось то, что его выбрали играть роль «стрелка». Чтобы фуражка не болталась на голове Алёши и не спадала ему на глаза, её зафиксировали с помощью тренчика на его подбородке. Дальше – Алёше было приказано закатать штанины брюк выше колен, и сидя жопой на лавке, перебросить обе ноги за борт кузова грузовика, что он, уже с шаловливой радостью и лыбой на все тридцать два, и сделал. Ножки у Алёши были худенькие, но размер его стопы, был просто огромен, сорок пятым, и как-то не очень, пропорционально, соответствовал им. Лёше вручили заправленный водяной пистолет, жёлтого цвета, и утвердили несколько сценариев его применения. Все сценарии, Алексею понравились, и он с воодушевлением, стал ожидать возможности их воплощения в жизнь.

         Грузовик ехал по улицам Большого Города, а в его закромах, сидели с три десятка «хулиганов», облачённых в настоящую милицейскую форму. Мы ехали на службу. Мы ехали охранять покой его граждан и обеспечивать порядок на его улицах и площадях. Мы его любили и боялись, охраняли и грабили, защищали и баловались. Водители и пассажиры едущих сзади нашего грузовика автомобилей, наблюдали необычную, но смешную и весёлую картинку. В кузове полным-полно ментов, а один из них, самый «привлекательный», в милицейской фуражке, явно не своего размера, подпоясанной тренчиком на подбородке, свесив через борт худые белоснежно-синие волосатые ноги в огромных ботинках, с расстёгнутой до пупа рубахой, с дымящимся окурком в зубах, и с жёлтым детским пистолетом, что-то им жестикулирует, и отправляет струйки воды, в их лобовые стёкла, но при этом, добродушно улыбается. Водители, сначала удивившись, потом с пониманием принимали эту солдатскую комедию, и одобрительно демонстрировали своё восхищение нашей озорной беззаботностью и безбашенностью.

         На очередном светофоре наш грузовик остановился на красный свет. Чекулаев, который уже вошёл в раж, и подзадориваемый «старшими», под наш солдатский ржачь, как охотник выискивал новые сюжеты применения водяного оружия. Сюжет всплыл неожиданно для всех. Три студентки, которые не успевали перейти на другую сторону улицы по зебре пешеходного перехода, надумали переходить её проезжую часть, сзади нашего грузовика, под бортом, где свесив ноги, сидел Алёша Чекулаев. Целеустремлённые взгляды девушек-студенток, приготовившихся перебегать дорогу не по правилам, были обращены в левую сторону от нашего грузовика, и естественно, не могли видеть Алёшу, так как он, находился выше уровня их взглядов и справа от них, потому девушки, оказались чудесным и неожиданным подарком для него и его шуточки. Ступив своими каблучковыми туфельками через бордюр на проезжий асфальт, и остановившись под задним бортом нашего грузовика, они оказались прям под Чекулаевым. Шум городской дороги, не позволил ушкам девушек-студенток, распознать гомон солдатского веселья в кузове нашей машины, и потому – они совсем не были готовы к тому, что сверху, на них, обрушится резкий и гаркающий возглас милиционера: «КУ-ДА-НЕ-ПО-ПЕРЕХОДУ!!!».

Заверещав и присев к земле от испуга резкого возгласа, взорвавшегося вдруг у них над головами, девушки инстинктивно повернулись в сторону, откуда прозвучал громкий голос, и тут же получили по струе воды из пистолета себе в лица.

В след за этой выходкой, Алёша, зачем-то, громко крикнул им, в мокрые от воды, и перепуганные лица: «Я – Чекулаев!!! Руки вверх!!!». Одна из девушек резко отпустила свою сумку на асфальт, и, промаргивая перепуганными глазами растекающуюся от воды тушь, быстро подняла обе руки вверх, выполняя команду милиционера. Две другие девушки, увидев полный кузов людей в милицейской форме, и реакцию своей подруги, тоже бросили свои сумки и подняли руки вверх. Растерявшись от такого неожиданного поведения девушек, и возможно от того, что такой сценарий не был согласован со «старшими», а при таком-то обороте ситуации, его выходку они могли не одобрить и применить к нему телесные воздействия, Чекулаев стушевался и приветливо-официально проскороговорил: «Добрыйвечердевушки опуститеруки ябольшенебуду…». Наш кузовик заскрежетал коробкой передач, медленно, но динамично, стал набирать ход, и удалятся от замерших на месте, и оху*вших от только что увиденного и прочувствованного, девушек. Пока Чекулаев дебютировал на светофоре перед девушками-студентками с водяным пистолетом, весь кузов, от неожиданности и стремительно развивающегося «Алёшиного сценария», заткнулся, и молча, наблюдал за происходящим, а когда машина отъехала метров пятьдесят с «места преступления», то мы разразились таким диким хохотом, что идущие по тротуарам граждане-пешеходы, оборачивались, и ещё долгими взглядами провожали наш милицейский грузовичок-балаган. Нам было видно, как от нас удаляются три силуэта девчонок, возможно, наших ровесниц, которые уже, начинали приходить в себя, и у каждого из нас, наверное, были скомканные чувства, из-за произошедшего на светофоре солдатского озорства. Но я, потом, чувствовал себя виноватым, за то, что заржал вместе со всеми, но в тот момент, это – действительно было очень смешно. 

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять