+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

03 октября 2017, в 15:15

Дедовщина

          В те, мои доАрмейские и послеАрмейские годы, было много разговоров про «дедовщину». У нас в Армии она тоже была. Но была она, как я потом сообразил, с годами, какой-то «европейской», как сейчас выражаются «цивилизованной», и имеющей в своей природе происхождения, рациональное зерно, наверное. Это «зерно» заключалось в уважении и субординации к военным солдатам, или офицерам, которые уже что-то больше могут, и знают про службу, чем тот несформированный самцовый хлам, который только нарисовался в Армии с территории гражданского пространства. Прослуживший больше времени солдат или офицер, передавая свой военно-жизненный опыт, и обучая хитростям выживания в Армии молодого военного, понимал, что готовит вместо себя достойную замену, которая потом, вместо него самого, и полы помоет, и военную службу достойно-почётно осуществит. А он - «дед», после такого процесса воспитания, и передачи личного опыта, сможет слегка расслабить булки и проконтролировать ход воинской службы со стороны, но уже - не напрягаясь, и зная, что служба «идёт» своим чередом и без него. И так - из поколения в поколение. Ну а какой процесс воспитания, без насилия? Без насилия над самим собой, например, тогда, когда заучиваешь стих в школе, или формулы по высшей математике в университете? Вот и в Армии… Для того, чтобы обучить бестолковое существо правильно воевать, а это существо ну совсем не желает правильно воевать, потому что не привыкло «на гражданке» беспрекословно выполнять приказы, его периодически надо пиздить. Ну, то есть - стимулировать его рефлексы, заложенные самой природой с рождения:

…«Бьют тогда, когда что-то делается не так, как надо»…

…«Когда бьют, то становиться больно»…

…«Чтобы не было больно, надо - чтобы перестали бить»…

…«Чтобы перестали бить, надо - делать всё правильно».

Главным принципом всех Армий, есть то, что все военные, должны исполнять приказы командиров беспрекословно. Тогда - можно всех победить. Вот и вырабатывают у солдат, особенно у молодых, как у «Собаки Павлова», правильные рефлексы. И это, наверное - правильно.

         Большинство моих Армейских сослуживцев, были людьми нормальными. Солдаты, прослужившие больше чем мы, при достижении определённого консенсуса в формировании у нас достаточных рефлексов, необходимых для осуществления полноценной воинской службы, успокаивались, и только иногда, корректировали их, путём словесного насилия. Но были и откровенные козлы, которым только дай в руки власть, и они тут же, станут злоупотреблять и наслаждаться этой властью и её силой, открыв своё истинное лицо – сущность «гниды». Я столкнулся с одним из таких военных, когда только перешёл из «учебного» взвода в «патрульный». Он был сержантом – командиром отделения в соседнем, по этажу, взводе. На тот момент, он прослужил год, и считался уже «черпаком» («черепом»). Фамилия его была Косов. Он был чуть ниже среднего роста. Исходя из правил физиогномики, в его лице угадывались черты и элементы существ, которые теперь именуются «фриками», но только в негативном смысловом значении этого термина. У него всегда были яркие покрасневшие губы, которые выглядели обветренно-воспалёнными, как у маленьких детей, которые в морозную ветреную погоду, на улице, постоянно, языком облизывают их на столько, насколько далеко вылезает язык из их ротика. Походка у него была «из стороны в сторону качающаясе-кривая», потому что ноги были короткими и «колесом». Инвалидом, он, конечно же, не был, но и от интеллектуально развитого человека, отставал очень и очень, так как до Армии, всю свою сознательную жизнь, провёл в какой-то сельской местности с населением в семьсот человек. В батальоне, Косов, несмотря на то, что был сержантом, авторитетом вообще не пользовался, а наоборот – его все считали человеком-гавном. От глобального затюкивания, его спасал лишь его статус сержанта и командира отделения.

         Однажды, когда взвод, в котором я числился, был в наряде, а это значит, что бОльшая часть его личного состава находилась не в расположении солдатской казармы, ко мне подвалил этот «фрик». Понимая, что все мои непосредственные командиры, а это – сержанты и старослужащие ефрейтора, отсутствуют, этот военный решил повыпендриваться. Он утвердительно «приказал» мне постирать его полевую форму и начистить до блеска его сапоги.

         …???...!!!...

         Я и в «хорошие» то времена не прогибался под дедами из моего взвода, и не обслуживал их «бытовые потребности», а тут – …«Косов»…!, - да ещё и военный из другого взвода. Ну, я ему спокойно и вежливо объяснил, что ничего подобного, что не предусмотрено Уставом Армии, выполнять не стану. Такая моя категорическая позиция, взволновала и возмутила его, и он стал меня запугивать и стращать физической расправой…

         - Ты шо салабон, въебался…?! Я тебе приказываю!

         - Этот приказ противоречит положениям Устава, товарищ младший сержант.

         - Слышь, ну я бля… слышал про тебя всякие истории, што ты типа собираешься жить по Уставу. Так тебя здесь быстренько обломают…! Понял бля…?! Взял форму, и пошёл стирать бля…! Бегом! - Косов швырнул мне в лицо свою одежду.

         - Я не буду этого делать – ответил я и отшвырнул в сторону его хэбэшку.

         - Да я тебя сейчас, здесь, салабон, урою! - Косов потянулся всей своей растопыренной пятернёй руки, с грязными ногтями, прямо мне в лицо, надеясь и желая его толкнуть, но я, неожиданно для него, увернулся.

         - Да-ты-чё, военный, в натуре не врубаешься куда ты попал, и кто с тобой разговаривает? – и он снова потянулся пятернёй мне в лицо, но уже более агрессивно.

         Вспоминая, понимая и осознавая – «Кто я?», «Где нахожусь?», «Сколько прослужил, и сколько мне ещё осталось?», и, - «Как это будет происходить дальше?», если сейчас, я, выполню этот незаконный и унижающий моё мужское достоинство, приказ Косова, я принял решение - дать навязчивому сержанту жёсткий отпор, и со всего маху, въебал «командира» в лоб, ну то есть - ударил. Если бы я его ударил в нос, то у него могла бы пойти носом кровь или он поломался бы, а так - Косов отлетел на некоторое расстояние, но внешне выглядел неповреждённым. Этого, он тоже – не ожидал.

         - Бляяя…! Нихуясебе…! Воот-ээта-залёт, …военный…! – Косов медленно стал двигаться в мою сторону. Он растопырил свои руки, и без того растопыренные ноги, в стороны, и в таком устрашающем образе, как он наверное предполагал, приблизился ко мне почти вплотную. Снизу-вверх, будучи меньше меня ростом, он подпетушился своей грудью, толкнув мою. «Тычёбля!». Я чуть отшатнулся назад, но внутренне уже был готов к полноценной драке и отражению ударов. Однако теперь, мне не стоило наносить удары первым – так я решил тогда, потому, чтобы меня не смогли обвинить в физическом нападении на старшего по званию, т.к. в бытовку, на скандальный шумок, стали заходить и заглядывать солдаты, которые находились рядом и услышали драчливую возню. Теперь они были свидетелями, и мне надо было выдержать деликатность этого момента, чтобы не стать «первым». Так и вышло. Сержант замахнулся ударить меня в лицо, но нарвался на то, что я опять увернулся в сторону, и, схватив его, за погонные шкирки обеими своими руками, резко и сильно рванул корпус его туловища об своё правое колено так, что удар пришёлся ему в дых. Из Косова выдохнулся резкий звук «ХЫЭ!!!», и он, скрючившийся от спёртого дыхания, застрявшего где-то в его «солнечном сплетении», аккуратно был положен мной набочок, и на пол. Стоявшие вокруг нас любопытствующие военные солдаты, бурно и восторженно, как на сражениях гладиаторов, прокомментировали произошедшее у них на глазах действо.

         - Бля…, пиздец, …Косова салабон припустил! – говорили «старшие».

         - Молодец Андрюха! – говорили «мои».

         В первые секунды лежания Косова на полу, я ещё ожидал нападения на себя кого-либо из представителей старших призывов, как возмездие за моё «неуважительное» отношение к сержанту, и был максимально собран, чтобы дать отпор или хотя бы защититься, но этого, не произошло. Слыша высказывания своих сослуживцев, Косов медленно поднимался из положения «лёжа», через положение «раком», в положение «согнувшись стоя», а я понимал, что теперь за него, уже, никто не станет впрягаться и заступаться. Возможно только тогда, он стал понимать и осознавать степень своей гамнистости, и отношение его же одногодок к нему. Он молча собрал свои портки, и, с наигранной степенью уверенности, и поднятости головы, вышел из бытовки в спальную часть казармы.

         После этого фрагмента, и до самого своего дембеля, сержант Косов в мою сторону даже не смотрел, и было очевидно, что он сторонится непосредственного общения со мной. Это была моя БОЛЬШАЯ ПОБЕДА. Я не испугался «системы» и остался «свободным человеком», не потерявшим своего достоинства. Я остался личностью, но чувства тревоги и опасности меня не оставляли, и я понимал, что из наряда вернуться деды моего взвода и наверняка этот вопрос будет поднят на НЕофициальное обсуждение.

         Когда дедорва возвращалась из наряда, и заходила в спальное помещение казармы, я наглаживал в бытовке свою форму перед службой. Я услышал тяжёлые подкованные металлом шаги сапог и знакомые голоса наших дедов на лестнице. Поднявшись по лестнице на наш этаж, сразу попадаешь в ту часть коридора, где расположены бытовки нашего, и соседнего, взводов.

         - Кирюха! Говорят ты Косову по ебальнику настукал? А? – заглянув в бытовку через порог спросил меня зам.ком.взвода старший сержант Величко.

         Я оторвался от глажки и развернулся в сторону опёршегося о дверной косяк, уже расстёгнутого после наряда, со снятым солдатским ремнём, моего младшего командира, и молча, изобразил что-то вроде стойки «смирно», уставив свой полувиноватый взгляд куда-то в середину его крепкого, спортивного телосложения.

         - Что молчишь, солдат?

         - Мне нечего сказать, товарищ старший сержант.

         Следом за сержантом, в бытовку, ввалились уставшие после наряда, его друзья-товарищи-по-призыву-деды. Они зубоскалили и подшучивали на предмет беседы, но не агрессивно, пытались меня стращать, но это – было как-то неубедительно и по-доброму, и мной, воспринималось несерьёзно. Они медленно и хаотично перемещались вокруг меня, рассматривая, а один из них, периодически хлопал своим снятым армейским ремнём с бляхой, но это меня тоже, почему-то, не напрягало. Я просто стоял и молчал, и во мне, вообще, отсутствовал хоть какой-нибудь страх. Смотрины продолжались пару минут, за это время мне дали понять, что сегодня после службы и команды «отбой», со мной, отдельно от всего остального коллектива военных солдат, в каптерке, в том же составе что и сейчас, будет проведена воспитательно-профилактические мероприятия на темы: «Ху из ху?» и «Кто сказал мяу?».

         Всю службу в городе, я думал о произошедшем, и готовился к ночной встрече с дедами. Я окончательно для себя решил, что если по отношению ко мне, будет применена какая-либо физическая агрессия, и не имеет значение, сколько человеко-дедов будет принимать в ней участие, то я буду с ними драться «до конца», невзирая на их звания и сроки службы. И я, тогда, морально, уже полностью был к этому готов.

         Сейчас я понимаю, что тогда, в той ситуации, я реально взрослел и мужал. Я принимал для себя судьбоносное решение, которое меня преобразовывало – из просто смелого мальчика – в настоящего военного солдата. Я переступал на следующую, более качественную, ступень своего развития и понимания жизни – её правил, одно из которых звучит так: «Если не ты – то тебя». Многие из тех парней, которые служили вместе и рядом со мной, так и не стали «бойцами», хотя и дослужили до своего дембеля. Они угодливо чистили чужие сапоги и стирали хэбэшки, оправдывая свою покорливость тем, что эти армейские традиции, существуют уже давно, и их нельзя рушить, ибо на этом, держится вся Армия. Возможно, они были и правы, но я был – не согласен. У них формировались неплохие и дружеские отношения с теми, кому они чистили и стирали. Упаковывались, такие «дружеские армейские отношения», в привычные для человека слова: «Пожалуйста…», «Не в службу, а в дружбу…», «Если тебе не тяжело…», «Спасибо!», и тому подобное. В таких отношениях была искренняя ложь, потому что только младший, «помогал» старшему, а не старший младшему. Вот и получалось, что младшие, это делали, всё же, «из-под-палки». «Из-под-палки», но с натянутыми улыбками и радостью, пониманием того, что когда они сами станут старшими, а под ними уже будут младшие, вот тогда и получат они свою сладкую порцию сатисфакции – наслаждение эксплуатацией чужого человеческого труда. А ведь было всему этому спектаклю с армейскими традициями одно объяснение – страх и трусость. Страх – быть побитым «старшим солдатом», и трусость – противостоять этому «старшему солдату». Но мне, не нужно было того, чтобы кто-то, чистил мне сапоги или подшивал воротничок. Я всё это умел и делал сам, все два года моей службы, брезгливо относясь к тому, что мои вещи, будут трогаться чьими-то немытыми руками. Или более того, чтобы в мой сапог, тот, кто его «по-дружески» почистит, после, за глаза, плюнул бы, от ненависти ко мне за свою эксплуатацию. С самого начала моей службы в Армии, я никогда и никому не «помогал», но и я, впоследствии, никого не просил мне «помогать» чистить, стирать, подшивать. Этот мой жизненный принцип многим не нравился, как «моим пацанам», так и «старшим». Но и он же, этот принцип, сыграл очень важную роль, особенно в первые полгода моей службы, когда солдат (молодой солдат), находиться в самом незащищённом статусе своего пребывания в Армии, вообще. А всё произошло, как я понял, именно, начиная с той ночи, когда деды меня позвали в каптёрку для разборок инцидента с Косовым.

         После команды «Отбой», я достаточно быстро улёгся в свою кровать. Понимая, что мне предстоит неприятная беседа в каптёрке с нашими дедами, я не стал снимать с себя штанов, и лёг под одеяло прямо в них, чтобы при подъёме обуться только в сапоги и быть готовым к «боевому разговору». Казарма улеглась. Мы всегда очень быстро засыпали. Уже через десять минут, были слышны сонные храпы отдельных военных. Мне не спалось – я ждал, когда меня позовут на разбор «моего полёта». Когда казарма укладывается, то основной свет гасится, но включено тусклое дежурное освещение, и в принципе, всё, что происходит, хорошо видно. Моя кровать находилась посередине казармы, и потому, мне было хорошо видно «послеотбойное» шатание дедов и сержантов по казарме. Они благородно, чинно и неспеша, переобувались в тапочки и наводили свою вечернюю гигиену. Салабонам, наводить гигиену сразу после отбоя, не положено – «запрещено», потому что на всех, умывальников и времени, на эту гигиену, не хватит. Брожения и шатания, тогда, будут продолжаться ещё минут сорок, чтобы все желающие почистили зубы, умылись и помыли ноги. Вот и существовало такое неписанное правило, что сразу после отбоя, все, кроме дедов (или дембелей) и некоторых черепов и сержантов, должны были сразу лечь в койки, а последние, с молчаливого согласия дежурного офицера, получали возможность спокойно и без лишней суеты и столпотворения, навести гигиену перед сном. Когда они заканчивали и укладывались окончательно спать, и засыпали, только тогда, всё остальное казарменное население, имело право потихоньку сползтись к умывальникам. Это сползание происходило уже далеко после трёх часов ночи, а пока…

         Я лежал в тускло-жёлтых потёмках дежурных ламп «в полнакала» и наблюдал за передвижением праздника чистоты и приближающегося дембеля для этих привилегированных солдат, таких же парней, как и я, но начавших свою Армию, на полтора-два года раньше, и ждал, когда ко мне подойдут и позовут.

         Я всё-таки заснул, но лишь на одно мгновение, и моё плечо тормошил мой одногодка:

         - Андрюха, вставай. Тебя Величко в каптёрку зовёт.

         Я мгновенно вскочил с кровати и начал кутать портянки в сапоги. Сон - «как рукой…», даже как и выспался.

         - А кто там ещё в каптёрке?

         - Стас, Болота, «Сухой» и «Полтава».

         - А шо они там?

         - Сало режут, консервы открывают. Чай собираются пить с вареньем.

         - Ну, я пошёл.

         - Ни пуха…

         Я подошёл к закрытым дверям каптёрки и постучал. У нас строго было принято так, что после стука в дверь, надо ждать разрешения, а только после этого, открывать дверь и входить, если разрешают. За дверями сказали, что можно войти. Я открыл дверь и спросил разрешения войти, поясняя свой приход вызовом.

         - Заходи! – скомандовал старший сержант Величко.

         Я вошёл и остановился недалеко от входа.

         - Дверь закрывай.

         - Военный, я не понял, а шо это ты в штанах, в сапогах? Команды «Отбой» не было што ли? – ввязался в диалог Болота.

         - Я подумал, что разговор будет серьёзный, и мне не хочется быть в подштанниках.

         - Ну правильно, – заметил сержант.

         - А ты проходи, проходи, присаживайся, – Болота указал на место возле табуретки, на которой была разложена еда, и заваривался чай в литровой стеклянной банке.

         - Спасибо, я постою.

         - Военный, ты чё не понял…?, тебе сказали, садись бля…, значит садись – нервно гаркнул Болота.

         - Серёга, успокойся, – осадил своего товарищи Величко. А ты – садись – и он снова указал мне на то же место, на которое указывал и Болота.

         Я уже начал понимать, что скорее всего, бить меня сегодня не станут, и сел рядом с табуреткой-столом.

         - Давай, угощайся, – «Сухой» протянул мне кусок «Бородинского» хлеба, на котором лежал толстый и смачный кусок сала.

         - Большоё спасибо, товарищ ефрейтор, – сказал я, и принял из рук Саши Суханова («Сухого») угощение, а чтобы не выглядеть запуганной овцой, я уверенно и по-свойски, начал с аппетитом откусывать и жевать «бутерброд по-украински».

         У меня абсолютно не было аппетита и мне совсем не хотелось есть. Наверное, это от того, что я переволновался за целый день из-за событий связанных с Косовым, и теперь, сталкиваюсь с чем-то непонятным для меня – доброжелательное отношение дедов, которые ещё днём, стращали меня «ночной профилактикой». Некоторое время мы молчали, и просто жевали сало, огурцы и хлеб. Замешивали чай со сгущённым молоком, накладывали варенье на белый хлеб, и запивали всё это горячим чаем. Молчание разбавил Величко:

         - То, что ты дал по ебальнику Косову, это – правильно. Он редкий гандон. Но ты не понял того, что ты ещё салага, и тебе не положено возмущаться.

         - Товарищ старший сержант…

         - Так, помолчи и слушай, что тебе старшие говорят – оборвал меня Величко.

         - Виноват! – коротко ответил я, и уже окончательно понял, что со мной будут обходиться по-дружески.

         - Я за тобой наблюдаю, и мне ты представляешься нормальным пацаном, но ты должен понимать, что если ты будешь борзеть, то тебя здесь заебут, и ты до дембеля будешь иметь проблемы. Завтра на службу в город, пойдёшь со мной патрульным. Поучу тебя уму разуму, а сейчас иди спать, и подумай над моими словами. Давай! – не отрываясь от пропитания, завершил сержант.

         - Есть, товарищ старший сержант! Разрешите идти?

         - Давай, иди.

         Выходя из каптёрки и закрывая за собой дверь, в последний момент, я увидел, как Сергей Болота доставал из-под наваленных кучей тулупов, бутылку водки. Я тихо и аккуратно закрыл за собой дверь, и довольный результатом своего дневного поступка, когда не уступил Косову, и только что состоявшегося разговора с дедами, уверенно, спокойно и гордо, пошёл вдоль уже спящих кроватей ложиться отдыхать.

         На следующий день, я вышагивал вместе со старшим сержантом Величко, по нашему маршруту патрулирования, и оба мы, получали удовольствие от нашего общения. Я рассказывал ему о своей семье, учёбе в техникуме, и о том, как уходил в Армию. Про нашу вечеринку с Валей и Викторией, у моего дружка Зураба дома, когда его брат Алхаз, «применил оружие», с целью завладения девичьими прелестями. Я выпаливал один за другим, все анекдоты, которые помнил. Сержант ржал, и этим откровенным смехом, он укреплял моё понимание того, что теперь я у него на хорошем счету. Мне, это было немаловажно. В его лице и статусе, я приобретал надёжного покровителя, по крайней мере, на первые полгода моей службы – самые тяжёлые для молодого солдата. Он тоже рассказывал мне о себе и своей семье. Звали его Антон. Он был из приличной семьи, и относился к Армии, как к явлению, которое его уму не по душе, но обязательно для переживания, как то – что невозможно обойти вокруг. И в этом, я с ним, был полностью солидарен. К концу первого дня нашего совместного патрулирования, по предложению сержанта, мы перешли на «ТЫ», но с условием того, что это – не должно быть афишировано в присутствии третьих лиц, и в стенах нашей части.

         С этого дня я стал постоянным патрульным у сержанта Величко, и приобрёл некоторые преференции для себя, а через меня, и некоторые парни моего призыва из нашего взвода, тоже, зачастую, избегали несправедливого прессинга со стороны дедов. Особенно, такое положение вещей, укрепилось после того, как однажды, к Антону на службу в городе, пришла его девушка со своей подружкой, и мы очень интересно провели эту встречу. Я уместно поддерживал темы нашего общения, и это очень понравилось и помогло моему новому покровителю. Он остался доволен моим обходительным поведением в отношении девушек, и моим чувством юмора, которые сыграли свою роль в дальнейшем понимании друг друга. Некоторым обхождениям с девушками, сержант научился у меня, и об этом, сказал мне потом со словами благодарности.

         Мои первые полгода службы в Армии, прошли быстро и достаточно хорошо – без страха перед дедовским произволом, без унижений и без особых других трудностей. Этому, я был признателен Антону. 

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять