+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

02 октября 2017, в 15:22

Батальон

         Возвращаясь к вопросу о службе и специфике… В каждом областном центре, существовали такие батальоны милиции, как наш. В столичных городах республик «Саюза Саветских», были полки. Они отличались от батальонов, лишь бОльшим количеством солдат в них. Такие части относились к внутренним войскам (ВВ). ВэВэ-шники, как нас именовали, но мы являли собой «государство в государстве». ВэВэ-шники были одеты в общевойсковую - зелёную форму, а наши части - имели в своём гардеробе полный комплект полноценной милицейской форменной одежды, а для армейского повседневно-полевого пользования – тёмно-серую хэбэшку.

 

Справка: «Хэбэшка» – это повседневная полевая форма рядового состава, изготовленная из средней плотности хлопчатобумажной ткани, отсюда и название.

 

Она состояла из штанов типа «галифе» и куртки на пуговицах, которая подпоясывалась солдатским ремнём. На ней были накладные карманы, погоны и петлицы. В комплект аксессуаров, к этой повседневно-полевой форме, входили: кирзовые сапоги, комплект фланелевых или байковых портянок, брючный ремень, солдатский ремень с большой квадратной бляхой, на которой любовалась звезда с «серпом и яйцами», пилотка или шапка-ушанка, в зависимости от времени года. Шапка-ушанка была милицейской, и использовалась солдатом, и на полевых занятиях, и на службе в городе, и на парадах, и в увольнениях, в ней он ехал и домой «на дембель», если это была холодная пора года.

Ещё, в зимний комплект обмундирования солдат «Батальонов милиции», входила милицейская шинель, полевой бушлат и милицейский тулуп с валенками в калошах. Шинель была точно такая же, как и у работников милиции – с подкладкой, плотнее и добротнее, и больше походила на военное пальто офицеров высшего командного состава Вооружённых сил СССР, в отличие от шинели общевойсковой, которая была без подкладки и значительно тоньше и длинней. В наших шинелях были карманы наружные и внутренние. Милицейский тулуп представлял собой, что-то вроде дублёнки. Он был изготовлен из овчины, тёмно-синего, почти чёрного цвета, с серо-голубым мутоновым воротником. Валенки были чёрные, и одевали мы их только тогда, когда мороз был больше 20-ти градусов. Тогда же, нам разрешалось и уши на шапке опускать, и завязывать их на шнурки. Бушлат, представлял собой тёмно-серую, почти чёрную фуфайку, только с погонами, и подпоясывалась она солдатским ремнём. Её одевали во всех случаях солдатской жизни не на службе в городе: на полевые занятия, на хозяйственные работы, на уборку снега, мусора, в боевых условиях и т.п..

Что замечательно, в нашем гардеробе, в отличие от гардероба всех остальных солдат других родов войск Советского союза, были демисезонные болоньевые плащи серо-синего цвета, и такого же цвета плащ-палатка с капюшоном. Последний вид плаща, применялся очень редко, когда были ливневые дожди. Они компактно собирались и носились через торс и плечо, как спортивная сумка. В случае необходимости, их развозили солдатам на службе наши патрульные машины с проверяющими, и собирали после окончания ливня, тем же способом. Зимой и в холодную погоду, на службу мы ходили в сапогах, ну или редко в валенках, а в тёплую пору года - в туфлях. Фуражки у нас были милицейские. Все знаки воинского различия, петлицы, кокарды, нашивки, погоны и шевроны, у нас тоже были милицейскими. Под одеждой, в летнее время, мы были одеты в белые майки и синие семейные трусы, а в зимнее время, на нас одевали зимнее бельё. Оно было сделано из хлопка. Штаны мы называли «стеклорезы», внизу у голенища и на поясе, они были на пуговицах, а рубашка была с длинными рукавами и на двух-трёх пуговичках на груди. Почему кальсоны называли «стеклорезами», я не знаю. Ещё, у нас были шарфы, как их называют военные – кашне. Они были серые трикотажные - для повседневного использования под шинель, под плащ, или под тулуп, и были парадные – белые атласные, их одевали на парады и другие военные торжества или «городские показухи» с нашим участием. А ещё у нас, у каждого солдата, был комплект повседневной служебной формы,  и комплектпарадно-выходной формы. Это брюки и китель. Эти формы отличались тем, что на повседневной были обычные милицейские знаки различия и погоны, и под неё одевалась обычная голубая милицейская рубашка с синими погонами. Таких рубашек, нам выдавали по две штуки на год. А под парадную форму, которая была с золотыми погонами, и уже с нашивками и шевронами не только милицейскими, но и войсковыми, Внутренних Войск, одевалась белая милицейская рубашка с белыми погонами. Такую рубашку нам выдавали одну на два года. Ещё у нас были офицерские портупеи, патрульные кожаные сумки и белые парадные фуражки, которые иногда заменялись белыми чехлами на наши повседневные фуражки.

Как я уже говорил и раньше, такие батальоны «военизированной милиции» как наш, выполняли функции по охране и поддержанию общественного порядка в крупных городах, на ряду, и в совместном оперативном содействии с городскими подразделениями «гражданской милиции». Основная наша служба заключалась в патрулировании по улицам города. Наш батальон, одновременно, мог обеспечивать патрулирование в трёх районах Днепропетровска. Три патрульных взвода – на три района. В каждом районе имелось по 12-15 маршрутов патрулирования. Каждый маршрут представлял собой отдельно взятую центральную или основную улицу, бульвар или проспект, продолжительностью полтора-два километра. Некоторые проспекты были очень длинными, и тогда их разбивали на два-три маршрута. Из них были такие маршруты, которые проходили по обеим сторонам, относительно проезжей части, и такие, которые были только по одной стороне. На каждый маршрут ставили, в основном, по два человека. Очень редко, патрульный наряд состоял из трёх человек. Старший наряда назывался «старший стрелок-патрульный», а его подчинённый, соответственно – «младший стрелок-патрульный». В экипировку наряда, кроме форменной одежды и обуви, входила радиостанция «Днепр-1» или «Днепр-2» (70 РТП-2-ЧМ), которая была у «старшего». У «патрульного», была «патрульная сумка» - это обычная кожаная войсковая сумка-планшет, как у офицеров, которая носилась через плечо. В ней должен быть электрический фонарик, блокнот, шариковая ручка, листок-наряд и медицинский бинт. Иногда служба была с оружием, и тогда, в дополнение к перечисленным вещам, старшему выдавался пистолет «Макарова» (ПМ) в кобуре, а у его патрульного – чёрная резиновая дубинка (спец.средство М-85), которая крепилась на солдатском ремне. К пистолету выдавался магазин с несколькими патронами, или без них, вообще. В таком случае, пистолет представлял собой «пугачь». Вообще-то, Армия Саветскава Саюза, была какая-то особенная, я бы сказал: «…очень и очень странная – …ебанутая!!!». К такому выводу, я пришёл уже гораздо позже того, как побывал в ней. С одной стороны, «взрослые дяди», боялись давать восемнадцатилетним «детям» на руки патроны в «свободное пользование», ну разумеется на службу, и для служебного пользования, опасаясь, что эти «дети», будут баловаться и чего-то ни туда пальнут. А с другой стороны, мы – «дети», или наши сверстники, уже реально погибали на настоящей войне в Афгане. Или, как мы – несли настоящую боевую патрульно-постовую службу в городе, и зачастую с «голыми руками» общались с вооружёнными ножами бандитами или хулиганами, и могли рассчитывать только на свою милицейскую форму, молодецкую смелость, удаль и безбашенность, солдатский ремень, и поддержку боевого товарища-напарника.

Пять раз в неделю наш батальон нёс службу по охране общественного порядка в городе. В воскресенье был банный день, понедельник был выходным, а вторник был днём полевых занятий. В воскресенье сутра, нас поднимали на час раньше, мы упаковывались в грузовые машины и ехали в городскую баню купаться. В бане был буфет, в котором мы покупали сок, печенье, пряники или ещё что-нибудь съестное, чтобы утолить вкусным голод. В этот день нам меняли постельное и нательное бельё. Служба в воскресенье была особо приятна, потому, что мы были чистыми, а вечер выходного дня содержал в себе кусочек маленького праздника. И хотя мы - солдаты, не имели отношения к выходному дню города, нас этот день радовал праздностью горожан, покой которых мы охраняли. В этот день в парках и клубах проходили всякие массовые мероприятия и дискотеки, на которые мы заходили и тоже становились зрителями. Мы чувствовали себя частью этого воскресно-отдыхающего города. В понедельник нам давали поспать на час, на полчаса, больше. В столовой давали кефир, варёные яйца и булочку по 9 копеек, а на ужин молочную кашу. В этот день в актовом зале, вечером, нам показывали кино. Кино было про войну, или про какую-нибудь другую патриотику. За два года нахождения в этой Армии, я по три-четыре раза посмотрел фильмы: «В бой идут одни старики», «Они сражались за Родину», «В зоне особого внимания», «Пираты ХХ века» и тому подобное. Иногда, в этот день, нас укладывали пораньше спать.

Итак, после: нашей помывки, воскресного выгула в городе, просмотра КИНА про подвиги, и молочной каши, нас настигал «Чёрный Вторник». «Чёрным» он был и назывался потому, что весь этот день, личный состав нашего батальона, находился на свежем воздухе в населённом пункте с.Подгородное. Возле этого села был военный полигон, и на нём стрельбище. От нашей части, полигон находился километрах в двадцати пяти. Мы его называли «Поле» («Большое поле»). Иногда, мы его называли «Полем чудес». Было ещё и «Малое поле», которое находилось недалеко от нашей части. «Малое поле» – это обыкновенная пересечённая местность: посадки, берег Днепра или Самары, его плавни, и поля с бурьянами. На него, нас иногда выбегали «по-быстренькому поиграть в войнушки», и очень редко, им, заменяли «Большое». Это была местность, на которую ещё не добрались стройки многоэтажек.

Пробудив рано утром во вторник от сна, тревожной сиреной по всей казарме, отцы-командиры – выстраивали нас, проверяли экипировку, ругали кого-нибудь за нерасторопность, медлительность, и несобранность, завтракали вместе с нами, и увозили нас в «Поле». И это хорошо, ещё, если - «увозили»…! На случай нашего плохого поведения, или массового нарушения воинской дисциплины в течении прошедшей недели, в запасе у военных командиров, имелся другой, альтернативный, вариант развития событий.  При таком, другом, раскладе – мы туда бежали пешком, «своим ходом», в полной экипировке, 25 километров. По мере продвижения по маршруту Днепропетровск – с.Подгородное, нам, с завидной периодичностью, подавались такие команды, как: «Воздух!»; «Вспышка слева (или справа)!»; «Газы!»; «Ложись!»; «На рубеж 100 метров, ползком, по-пластунски…!»; «Противник справа (или слева), окопаться!». А это означало, что мы, должны были СРОЧНО прерывать нашу увеселительно-оздоровительную пробежку трусцой, и начинать разбегаться в стороны, падать где попало и во что придётся, имитировать стрелковый бой с воображаемыми самолётами из положения «лёжа на спине», ползать ногами в сторону условной ядерной вспышки, надевать противогазы и переодеваться в защитные противохимические костюмы, зажмуривать глаза и уши, затаивать дыхание и рыть ямки для спасения от условно наступающей на нас пехоты врага, и как оргазм-апогей этой «Зарницы» – вставать из положения «лёжа» с криками «УРААААА!!!», и бежать в какую-то контратаку. 

Представьте себе колонну, состоящую из сотни живых военных мальчиков-солдат, у которых с собой, всё их движимое, и недвижимое, имущество. Оно нацеплено на каждом из них, со всех сторон. Полный вещмешок – на спине, автомат – на плече, сумка с противогазом – через плечо, каска – на голове. На ремне: кобура с пистолетом, подсумок с магазинами для патронов к автомату, сапёрная лопатка и фляга с водой. А некоторые счастливчики, особо отличившиеся в нарушении воинской дисциплины, за прошедшую неделю, кроме своих «стандартных пожитков», по настоятельной рекомендации отцов-командиров, несли ещё и войсковую радиостанцию «Пальма» (20 кг), фанерные мишени и цинковые короба с патронами на стрельбище. Сзади и спереди, эту дрейфующую массу мужчин, объединённых одними целями и идеями, сопровождают несколько военных ГАЗиков и УАЗиков с офицерами на бортах. В своей жажде перемещаться вперёд, этот строй, как единый живой организм, гремит сапожными ногами и бряцает всем тем металлическим военным инвентарём, которым он был обвешен за счёт налогоплательщиков.

Это вооружённое «до зубов» карнавальное шествие, двигалось и перемещалось вдоль шоссе республиканского и союзного значения, по дорогам через населённые пункты, через поля и луга, ручьи и речки, и всегда вызывало бурю разных эмоций у местного населения, которое становилось свидетелем это представления. Тётки в пуховых платках нам сочувствовали и жалели. Пацаны и подростки завидовали. Девушки улыбались и флиртово отшучивались. Мужики подбадривали и гордились своими продолжателями. Юноши призывного возраста, внимательно всматривались и молчали, понимая, что подобное, вскоре, ожидает и их самих. Собаки – лаяли, а кошки, охренев от испуга – разбегались. Гуси – шипели, куры – кудахтали, коровы – мычали. И весь этот Цирк Шапито именовался «Марш-бросок с полной выкладкой».

Через несколько часов, наш караван достигал конечного пункта назначения. Мы прибегали на «Поле». Нам давали несколько минут отдохнуть, проверить наличие экипировки и заправиться, оправиться, и приготовиться. Приготовиться к продолжению в мужские игры. Нас ожидали стрельбища и другие военные утехи.

Как-то по весне, на очередной передышке на «Поле», солдат по фамилии Шевченко (кличка «Шева»), поймал молоденькую весеннюю полевую мышь, и игрался с ней в ладошках. То за лапки её потрясёт, то за хвостик её покрутит. Шева прослужил полтора года. Перед армией он закончил медучилище и работал санитаром в психиатрической лечебнице. Как он объяснил, его не взяли в нормальную больницу потому, что его руководитель из медучилища дал ему такую характеристику, что после пятой попытки устроится в обыкновенную больницу, где ему в очередной раз было отказано, он пошёл и устроился на работу в дурдом. Перед армией он очень спешил устроиться на работу, чтобы за годы службы в армии, у него шёл трудовой медицинский стаж, потому что потом, он планировал поступать в мединститут. Шева был альбиносом. Глаза у него были белые. Волосы у него были белые. Кожа у него была белая. На лице было много веснушек. Между двумя центральными верхними передними зубами у него была щель толщиной с полпальца. Ему нравилось заёбывать молодых солдат, и делал он это всегда, когда выдавалась свободная минутка. Голос у него был грубый, басистый и скрипящий, походил на голос чревовещателя. Он слегка шепелявил и дефективно свистел «шипящие слова» через частокол редких зубов. В моём восприятии его, как личности, он был – «дураком». Не идиотом, не придурком, не дебилом, он был именно ДУРАКОМ, с большой буквы «ДУ». Его утехи с грызуном заметил прапорщик, и у нас на глазах завязался душевный диалог «с продолжением»:

- Шева, шо ты с ней носишься…?! Елозишься, как с комнатным животным. Мыши заразные, а ты её к лицу…! Ты бы её ещё в рот засунул!

- Могу и в рот… - зубоскалил Шева.

- Шева, …ты шо – дурак!? – оживился прапорщик.

- Есь малеха…! – задумчиво утвердил солдат, трогая морду миши кончиком своего слюнявого языка.

- Ты её и в рот мог бы засунуть? – заинтересованно продолжал прапор.

- Запросто…!

- Шева не гони…!

- Давайте забьём товарищ прапорщик…?

- Шева, не пизди…!

- Отвечаю, товарищ прапорщик! Я её вообще съесть могу! Живьём!

- Живьём…? Прям сейчас…? - прапорщик брезгливо скривился лицом.

- Лёгка! Можем заспорить! На четвертак...?!

- На четвертак…?..., что ты съешь эту хуйню живьём?

- Да! - зазубоскалил Шева.

Мы все молча сидели и смотрели на сцену беседы двух советских военных. Один – бывший солдат, а ныне сверхсрочник – «кусок». Другой – нынешний солдат – «дед», а в скором «дембель». Диалог походил на фантасмологическую бредятину, в которой один хвастал своими похуистическими возможностями отморозка, способного сожрать с гавном полевую животину, а другой хвастал своим интеллектуальным превосходством над первым, и уверенностью в невозможности такого события, как прилюдное поедание полевой животины, пусть и за деньги. Прапорщик подначивал и подстрекал Шеву на этот поступок, зная и будучи уверенным в том, что в какой-то момент солдат «включит заднюю», и не выполнит условия сделки, тем самым проиграет спор и деньги, а авторитет прапорщика вырастит в глазах солдат, и повеселит их. Они заспорили на 25 рублей. Пожали руки, им их разбил сержант Куликов. Теперь все в ожидании смотрели на Шеву и ожидали его полного облома, или какой-нибудь отмазки или отшучивания от выполнения спора. Да не тут-то было… Шева взял крепко, тремя пальцами за хвост, брыкающуюся мышь, и закинул её себе в рот. Плотно стиснув бесцветные губы, он начал её разжёвывать. Кусочек хвоста, торчащий сквозь сжатые губы, перестал дёргаться. Ещё немного пожевав, Шева замер, обвёл взглядом собравшихся вокруг него, улыбнулся прапорщику широко растопыренными белыми глазами альбиноса, и глубоко проглотил всё, что было у него во рту. Всеобщая пауза, и шок окружающих, не заставили себя долго ждать. Пребывая в состоянии охуения от увиденного, прапорщик разочарованно произнес заключительную фразу: «Ну ты Шева и дурак!».

Мы все, наблюдавшие за поведением альбиноса Шевы, задумались над смыслом жизни. Особенно, над смыслом жизни, задумались мы – молодые солдаты. У меня сразу же, первым делом, возник вопрос: «Он таким был и до Армии, или это она его таким сделала?». И гипотетические варианты ответов на этот вопрос, меня даже немного взволновали, но тут же, сразу, и успокоили, потому что кроме Шевы, на этой полянке, было ещё много и других людей, но мышей они не ели и не желали этого, и среди этих людей было много тех, которые были одного с ним призыва, а значит, прошли точно такой же военный путь, как и он, и с ними, ничего «ТАКОГО», не случилось. Когда прапорщик достал из портмоне двадцать пять рублей, молча, отдал их Шеве и ушёл, отдалившись метром на тридцать, Шева, двумя пальчиками, аккуратно достал из окровавленной полости своего рта кусочек недоеденного мышиного хвостика. При этом он заметил: «А вот хвосты я не ем…!». Уже отошедший от увиденного зрелища взвод, стал оживать и повторять в адрес Шевы фразу, сказанную прапорщиком на прощание, и точно характеризующую личностные характеристики и статус этого солдата-альбиноса. Альбиноса – в прямом, и переносном смысле этого слова.

 На «полях» мы оттачивали свои воинские навыки, и во время этих оттачиваний, конечно же, не обходилось и без эксцессов планетарного масштаба. Однажды, набегавшись и напрыгавшись в очередной раз, вдоволь, на свежем воздухе, мы вернулись в расположение нашей части. Выгрузились из машин и построились для обычной процедуры проверки полноты личного состава и военной экипировки взятой с собой «на пикник». Офицеры проверяли, а солдаты мысленно готовились пожрать и лечь «без задних ног» поспать в свои тёплые кроватки. Была поздняя осень, и в казарме уже включили отопление. Там уже было тепло… Но при проверке вооружения, выяснилось, что у молодого солдата, в кобуре, отсутствует пистолет «Макарова». Некоторые взвода уже сдавали своё вооружение в ружпарк, как прозвучала сирена тревоги, и мы снова были вынуждены вооружиться и построиться в полном боевом на плацу. На сцену перед нами выскочил уже взбешённый, недоужинавший комбат, прихватив с собой на выступление, всех имеющихся в наличие, на тот момент, в части, офицеров. Он поставил перед собой и строем, перепуганного, уже готового к суициду, солдата, который потерял вверенное ему Родиной оружие, и стал его чмырить. Он трогал его за голову и уши, за погоны, за жопу и писюн, теребил за грудки, и материл не по-отцовски, и не по уставу, обещал сгноить в дисбате.

После концерта с пристрастием, мы снова упаковались в кузовики и поехали искать пистолет. Я до последнего не мог поверить в то, что мы это будем делать. Ночью…! В грязи под дождём…! На площади нескольких гектар пересечённой траншеями, окопами и рекой Днепр, заросшей травой, местности. И тем более не было веры в то, что его вообще можно было в таких условиях найти. До «поля» мы доехали благополучно. Что происходило в кузове по дороге на «поле», где ехал «Рассеянный Солдат», можно с лёгкостью догадаться, но я при этом не присутствовал, потому что этот растеряша был не из нашего взвода, а каждый взвод имел свой автомобильный борт приписки. Но те ребята, которые при этом присутствовали, потом рассказывали, что представление было красочным, и дорога на «поле» по времени, пронеслась как одно мгновение. Деды и сержанты, начали с придумывания в адрес виновника торжества, всяких матюкливых словосочетаний, ещё когда машины, даже не выехали за ворота части, отправляясь на поиск пистолета, а уже на первом повороте, были употреблены неболевые, но оскорбительные тумаки, пинки, оплеухи и затрещины. Только на подъезде к месту поиска, дедорва угомонилась, но пообещала продолжить в зависимости от результатов поиска.

Мы выгрузились, построились цепью, и включив фонари, пошли искать потерянный пистолет путём прочёсывания местности квадрат за квадратом. Минут через двадцать наших поисков, в рядах прошершал шумок, о том, что вроде бы потеря нашлась. Поступила команда строится, грузиться, и выдвигаться домой. Пистолет нашёлся! Меня, это несколько удивило. Ну нашёлся, и нашёлся. Только в конце срока моей службы, я случайно узнал правду о найденном пистолете. Старшина Рекс, будучи здравомыслящим и тёртым жизнью мужичком, ещё в части, когда только стало известно о потере табельного оружия, сообразил, что найти его будет не реально. Он пошёл на свой склад, из заначки взял неучтённый ствол, и перед выездом на поиски, сунул этот ствол своему доверенному солдатику, который в определённое время и выкрикнул, что пистолет нашёлся. Дальше, было дело техники и времени – изменить записи о номере и принадлежности этого пистолета в соответствующих оружейных журналах. Естественно, сразу же после нахождения пистолета, от радости, ни кому и в голову не пришло сверять его номер. Рекс провернул эту афёру хладнокровно, спокойно и без лишних эмоций, понимая, что никто и никогда из руководства, этого не узнает, потому, что реально Армией, в этих вопросах, управляют СТАРШИНЫ, …и не впервой. Такие спектакли, в его многолетней воинской практике, повторялись с устойчивой периодичностью. А подводить пацана-солдата «под статью», из-за куска железяки, потеря которой ни на что не влияло, его отцовская совесть, просто не позволяла. Я думаю, что если пройтись с металлоискателем по «местам боевой славы» нашего батальона, то можно было бы вооружить найденным стрелковым оружием, и некоторой военной амуницией, целый взвод.

         Армия была духовна – в ней можно было искренне покаяться, и получить в награду всепрощение и возблагодарение…

Как и положено, в моей Армии, как и во всём Совке, было модно «исповедование». Оно приветствовалось властью рабочих и крестьян. Официально, к «исповедникам» относились с нелюбовью, а реально – они процветали. В простонародье, их называли «стукачами», а их раскаяния – «стукачеством». Это – когда один человек, ябедничает на другого в «компетентные органы», чтобы эти «компетентные органы», сделали этому «другому» плохо.

В нашей Армии был старший лейтенант. Он был переодет в форму общевойскового цвета – зелёную. Его мы называли «особистом». Он был КаГэБистом, из какого-то отдела, под каким-то номером. На втором этаже нашей казармы, у него был маленький кабинетик. Дверь, в него ведущая, находилась в непосредственной близости от основной лестницы, которая вела нас на этажи спальных помещений. В этом «кабинете без таблички», было всегда зашторенное окно, стол, стул его хозяина, и ещё одна табуретка – для «посетителя». Лейтенант, хозяин этого «кабинета без таблички», был невысокого и неприметного росточка, без признаков весёлой жизни. Он передвигался по территории тихим шёпотом, и это ему нравилось. Он был весь такой зашифрованный, и с прищуром охотника за судьбами. Он вылавливал одиноко поднимающегося по ступенькам военного солдата, и заманивал его к себе в «кабинет без таблички» для беседы. Делал это так, чтобы никто этого не видел. Он расспрашивал «пойманного» о жизни в Батальоне. Выведывал у него обо всех происшествиях неуставных взаимоотношений. Никогда ничего не записывал, своей беседой располагал к себе, и гарантировал «тайну исповеди», предлагал сотрудничество, которое заключалось в том, что «пойманный», должен был информировать его о событиях и его фигурантах, которые противоречили «Доктрине Устроителя Коммунизма». Взамен, он обещал хорошую характеристику из Армии, которая могла пригодиться военному солдату при поступлении в ВУЗ или на работу в Органы, после увольнения из рядов Вооружённых сил. Если солдат был без «грехов», то его тяжело было склонить к «сотрудничеству», если он того не хотел, а если военный был «грешен», то в ход шли обычный топорный шантаж и всевозможные запугивания, во всех красках ужастика. Ничего более изысканного, за все годы своего «славного» существования, совдеповская гэбня – последователь, потомок и правопреемник «Смерша», НКВД и ЧеКа, предложить своим «прихожанам», не могла, да и не умела: «А хули здесь замарачиваться? – дал по ебальнику, и завербовал…!».

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять