+38  (067)  707  45  29, +38  (095)  43  83  564

19 октября 2017, в 13:15

Арестант

         Наступила вторая половина ноября 1987 года. 15 ноября – это был день, когда ровно два года назад я приехал в Ту Армию. С этой даты я стал для себя считать, что свой «долг перед Родиной» я вернул полностью. Я перестал зачёркивать чернильными крохотными крестиками дни на маленьком календарике, который носил в кармашке обложки своего военного билета, с того момента, когда прослужил ровно год. С 15 ноября 1986 года, я день за днём стал зачёркивать уходящие дни моего второго года службы. Несколько человек из нашего призыва уже покинули часть и уехали домой – в гражданскую жизнь. Однако я, и ещё большое количество парней моего призыва, продолжали находиться «на иждивении у государства», и нам оставалось служить максимум дней 40-45.

       Теперь, дембель, для меня, имел свой запах, вкус, форму, и цвет. Он был материален и реален в сроках своего непременного и обязательного прихода. Он пах прекрасными запахами первых ноябрьских заморозков, мокротой ненастного дождя или прохладой уже срывающегося иногда с неба белого снежка. Теперь, вкус еды в солдатской столовой, для меня был идеален. Я чувствовал вкус своей утренней порции сливочного масла, которую по старой солдатской традиции, за сто дней до дембеля, должен был отдавать младшим призывам, хотя не ел его за столом, а наслаждался тем, что салага, с большим удовольствием размазывает его по своему куску хлеба и запивает чаем. Я помню, как в последний наш выезд на полевые занятия в село Подгородное, на стрельбищный полигон, залезая в кузов нашего военного грузовика, не хотел уезжать с него. Я слышал запах нашей военной экипировки, и он мне казался совершенным. Я чувственно трогал пальцами свой подсумок, для автоматных магазинов, и он был идеально сшитым предметом этой экипировки, хотя раньше, я этого не замечал. Сидя у борта кузова, в грузовике, хотя раньше в холодное время года, старослужащие забирались подальше вовнутрь, чтобы было теплее, я нежно гладил свой АК-47, и он не казался мне теперь таким холодным, как раньше. Я старался руками запомнить все его изгибы и детали, потому что понимал, что это мой последний день вместе с моим автоматом, который был моим два года. Я предвкушал приближающийся момент чистки этого оружия, и даже наизусть чувствовал запах оружейного масла, которое нам выдавал старшина во время его чистки. Я, то отстёгивал, то пристёгивал его приклад, трогал пальцами дульный компенсатор, снимал, и возвращал назад флажок предохранителя, приподнимал на весу свой автомат, чтобы запомнить и насладиться его весом. Я ощупывал цвет кожаного чехла, в котором плотно сидел штык-нож. Тогда я заметил, что парни из моего призыва, делали то же самое. Мы ехали с нашего последнего «Большого Поля». Мы – ОТСЛУЖИЛИ! Мы понимали, что стали настоящими боеспособными солдатами-воинами, мужчинами, и ещё раз – человеками. Мы были научены воевать, и не только в прямом смысле этого слова, мы теперь способны были преодолевать многие превратности этой Жизни. В эту последнюю поездку-возвращение с полевых занятий, мы громко и дружно пели наши песни, которые по всё той же солдатской традиции, всегда пели в грузовиках, когда ехали на службу в город, в баню, на «Поле», хотя раньше, мне это не доставляло радости. Теперь, когда всё это, должно было скоро закончиться, и закончиться навсегда, мне нравилось орать во всё горло: «…И куда не взгляни, в эти зимние дни, всюду пьяные ходят они…». Это была старая традиционная песня про дембелей. Дембеля весеннего призыва, слова песни пели так: «…в эти майские дни…», а мы пели: «…в эти зимние дни…».

       Мы приближались к «Нашему Батальону», и уже заехали в черту города. В городе Армии достаточно много мостов и дорог проходящих под ними. В нашем батальоне была такая традиция – когда наш грузовик приближался к мосту, под которым мы должны были проезжать, то «вперёд смотрящий» кричал: «Мост!», и тогда все дембеля находящиеся в кузове, громко ему вторили: «Дембель давай! Давай дембель!». Эти оры-вопли военных самцов должны были производится именно под мостом, потому что в результате возникающего эха, это звучало громко, раскатисто и классно, как нам тогда думалось.

 

Справка: «вперёд смотрящий» – это молодой солдат, до года службы, но, как правило, дополугодник (салага), который сидит в глубине кузова, возле самой кабины водителя, и обязан бдительно наблюдать за дорогой через пластиковое окошко, а при появлении чего-то необычного на пути нашего движения, громко сообщать об этом. О подъезде к мостам, под которыми мы проезжали, он тоже должен был предупреждать, но всего только 100 дней.

 

Эта церемония начиналась за 100 дней до «Приказа о демобилизации очередного призыва» и прекращалась после его публикации в газетах. Дембеля покупали газеты, где был опубликован этот «Приказ» и вырезали его для своих «дембельских альбомов», или сохраняли полностью весь номер, или делали и то, и другое. Ценилась газета «Красная Звезда» или журнал «Советский воин».

         «Приказ» уже был напечатан в газете, но мы продолжали свою армейскую жизнь по привычному для нас расписанию и режиму. Подъём, зарядка, завтрак, построения, наряды, …служба в городе, отбой. Проснувшись однажды, в один из дней в конце ноября, я вдруг подумал, что за два года моей службы, я ни разу не захилял от утренней зарядки, хотя остальные деды и дембеля, и даже черепа, позволяли себе это часто. В то слякотное утро я впервые решил забить на зарядку и после подъёма пошёл досыпать в каптёрку. Я и ещё пара моих единомышленников, Кирюха и Коба, закрывшись изнутри, зарывшись в мягкой куче тулупов, продолжили досыпать время зарядки.

         У нас в казарме, существовало неписаное правило, которое заключалось в том, что если дверь в какое-нибудь помещение заперта, и там кто-то есть, а ты – «свой», то для того, чтобы тебе открыли, нужно было стучать каким-нибудь хитрым стуком. Вот и теперь, когда мы сонно нежились в тулупах, последние минутки перед окончательным подъёмом, в дверь каптёрки, НЕзамысловато постучались. Так как мы понимали, что все «свои» на зарядке, то не реагировали на стук, создавая для стучащего, иллюзию отсутствия, кого бы то ни было, за запертой дверью. Да и стук в дверь был НЕзашифрованный. Через несколько секунд стук повторился. Потом ещё... И ещё... Мы уже встрепенулись, но затихарились и насторожились. Если это – «свой», то почему не стучит зашифровано? А если это – «чужой», то почему так настойчиво, как будто бы знает, что внутри кто-то есть, но затаился? Мы уже окончательно проснулись, тихонько вскочили на ноги, и возбудились от страха, грозящего из-за двери, как вдруг, стук превратился в замысловатый – «зашифрованный»…!

         - Бл*******ь!!! Кому здесь на*й неймётся??? Сейчас по еб****ику отхватишь!!! – дружно заорали мы в три сонные горла, открывая запертую дверь.

         …В шаге от нас, …стоял командир нашего батальона – подполковник милиции Внутренних Войск МВД УССР – Щибрик Анатолий Иванович. Он был серьёзен, зол, но по-офицерски сдержан, и по-отцовски толерантен. Его мундир, как всегда имел идеально чистый и отутюженный вид. Лучше бы он покрыл нас трёхэтажным матом, со всеми вытекающими, но он, молча, осматривал с ног до головы, нас, – троих, уже вытянувшихся по стойке «смирно», обосравшихся от такой неожиданной встречи, залётчиков.

 

Справка: «залётчик» – это солдат или сержант срочной службы, который совершил что-то не то, что положено, и при этом попался начальству «на горячем», а то «неправомерное», противоречащее Уставу Вооружённых сил, деяние, которое он совершил, называлось «залётом».

 

Единственную фразу, которую сказал комбат, была такой: «Ну вот, солдат, ты и залетел. Я же тебе говорил, что рано или поздно, ты у меня попадёшься. Готовьтесь на гауптвахту. Семь суток ареста!». Эти слова были сказаны спокойным тоном и с ироничным лукавством, и хотя их последняя фраза касалась нас троих, она, в большей степени, была обращена именно, и только, ко мне, и в мой адрес. Кирюха и Коба, просто оказались не в том месте, и не в тот час. Кирюха понимал, о чём идёт речь, а «Коба» – его так называли от его фамилии Кобец, потом, когда комбат ушёл, ещё долго был удивлён и возмущался таким неадекватным проступку, суровым, наказанием.

- «Есть!» – семь суток ареста! – хором прозвучали мы.

         Эта история имела своё начало после того, как я прослужил полгода и стал ходить на службу в город в должности «начальника патрульного наряда». Я никогда не залетал. Меня никогда ни на чём не палили. Я никогда не нарушал формы одежды. Я никогда не применял к младшим или к подчинённым неуставных отношений. Меня никогда не ловили на службе в городе на том, что я покидал свой маршрут патрулирования, и так далее. Наверное, это – было от того, что я действительно выполнял всё то, что от меня требовала Моя Армия, того государства, в котором я родился и жил, которое любил и считал, что оно тоже меня уважает и любит. И вот однажды, когда я, выполняя свои служебные обязанности во время патрулирования по городу, услышав во дворе шум драки, побежал вместе со своим патрульным туда, и нам пришлось догонять убегающего зачинщика, сработала «на вызов» радиостанция. Этот вызов совпал с тем моментом, когда мы задерживали правонарушителя, и я не мог сразу ответить на вызовы комбата, который в тот день был «на общем контроле». Пока мы догоняли и усмиряли хулигана, прошло минут пять, а всё это время, комбат, волал меня по радиостанции.

 

Справка: «волал» – настойчиво вызывал. Термин испокон веков существовавший в нашей части, по традиции солдатского сленга, передавался из поколения в поколение, от призыва к призыву. Являлся недобрым знаком для того, кого «волали» – вызывали.

 

Считалось так, что если я, сразу, как только меня запрашивал проверяющий, не отвечал на запрос, то значит, что я нахожусь где-то не на своём маршруте, и не несу службу надлежащим образом. Кто-то из местных жителей вызвал милицию по «02», и когда мы только упаковали нашего «клиента», подъехала райотделовская машина ППС. Мы усадили хулигана в зекотсек, и машина увезла его в увлекательное путешествие по просторам социалистического правосудия. Только после этого, я вышел на связь с «Первым». Он проругался в эфире и не стал слушать моих объяснений, по причине которых, я, так долго не выходил в эфир. Шум вони пошёл по всему пространству нашей радиочастоты, на которой работал наш батальон. Деды и дембеля, маршруты которых проходили рядом с моим, услышав то, что комбат, чуть ли не полчаса волает мой наряд, и не может дозваться, стали вбрасывать в радио-пространство ехидно-угрожающие фразы в мой адрес, типа: «Салабон! Это – залёт! Вешайся!». Ещё минут через десять, я уже был на своём маршруте. «Первый», конечно же, меня дожидаться не стал и уехал проверять другие маршруты, когда понял, что я жив, здоров, и со мной всё в порядке, я – есть, и я – не пропал без вести. Следом за комбатом, меня приехал проверять и пропесочить мой командир взвода, которому я всё объяснил и он почти поверил, но пообещал поверить окончательно только после того, когда в райотделе милиции проверит мою версию-рассказку. Впоследствии, моя история нашла своё подтверждение.

         Когда мы вернулись после службы в часть, комбат уже знал от нашего командира взвода, о причине моего радиомолчания. Однако, невзирая на то, что я был полностью прав и реабилитирован, комбат, всё же, не упустил возможности продемонстрировать свою значимость в этом вопросе, и перед строем меня взъебнул. За что? – я так и не понял. Он назвал меня «хитровыебанным», и что Я!, ЕМУ!, ЕЩЁ!, ПОПАДУСЬ!, и вот тогда-то…!, «…меня, и настигнет его карающая рука справедливости…». Деды и дембеля, при таком раскладе, не стали меня тиранить. Всё обошлось, но вот именно с того самого момента, и началась игра в «кошки-мышки» между мной и «Первым». И только за несколько недель до моего дембеля, «кошка» поймала «мышку».

         После завтрака мы обрезали со своей повседневной полевой формы все воинские знаки различия, и старшина «Рекс», отвёз нас на гауптвахту, которая располагалась на территории какого-то военно-ракетного училища, находящегося в центральной части Города Армии. Там у нас отобрали все ремни и документы. Ремни отобрали для того, чтобы мы на них не повесились, вдруг, «с горя», а документы – чтобы мы не убежали, «с дури». Теперь, мы стали вообще – «НИКТО». Нас сопроводили в камеру, в которой, по мнению и сценарию «Первого», мы должны были провести семь суток, понести наказание, искупить свою вину, и исправиться. Камера была длинной метров шести, а шириной – метра четыре. Справа от входа, была туалетная дырка в полу, ничем не огорожена, и железный умывальник рядом. Посередине камеры, высотой с полметра, стоял дощатый деревянный помост, который упирался вплотную к дальней, от входной двери, стене с маленьким зарешётчатым окошком, почти под потолком. Этот помост был предназначен для спанья на нём. Он был шириной метра два, а длинной – метра четыре. Мы поняли, что лежать на нём надо было поперёк. За нами захлопнулась обжелезнённая дверь и бряцнул стальной засов. Вся комната, до потолка, была окрашена в тёмно-зелёную краску, на потолке, одиноко висела «Лампочка Ильича». Если до этого я был солдатом-гражданином, то теперь я стал заключённым-военнослужащим-уголовником.

«Дожился» - подумал я с юмором. Теперь я в тюрьме, и опять – по воле моего государства. За какой хер?!

Да, забыл сказать – когда нас привезли, то сказали, что нас надо постричь наголо, но когда узнали, за что мы сюда попали, и сколько нам осталось до дембеля, то начальник гауптвахты, майор, под свою ответственность, приказал нас не трогать в вопросах нашего подстригания. Мы остались со своими, но по-военному, аккуратными стрижками. Вообще-то, солдаты из нашего батальона, крайне редко отправлялись на гауптвахту, и её начальник, реально был удивлён, из-за какой гамняшной причины нас к нему привезли. Он сразу же с симпатией отнёсся к нам, и сказал, чтобы мы не волновались, и что всё будет нормально, что мы же не чучмеки-дезертиры, которые ему зачастую достаются и даже по-русски ни*ера не понимают, или делают вид, что не понимают.

         Мы увалились на помост и начали быть сидящими арестованными военными солдатами. Через некоторое время засовы открылись, дверь отворилась, и в камеру стали по-очереди заходить наши сокамерники. Их было человек десять. Мы быстро обзнакомились и определили, что мы здесь самые старшие по сроку службы. Наших новых знакомых, очень удивила наша форма, вернее её цвет. Она была уже не новой, выцветшей и потёртой, но чистой и аккуратной, и самое главное – она была не зелёного цвета, как у них, и у всех остальных военных, а серого. А наши шапки-ушанки, уж очень сильно были похожи на офицерские. Мы пояснили, что это – ментовские шапки. А когда мы им объяснили, из каких мы войск, и в чём заключается наша служба, они окончательно оху*ли и раззавидовались нашей армейской участи, а мы стали для них «гвоздями» их серых будней, и чем-то вроде инопланетян. Нами интересовались не только наши сокамерники, но и те курсанты, которые нас охраняли, конвоировали и стерегли на гауптвахте. Из-за нашего необычного «происхождения», мы сразу же получили ряд снисхождений в вопросах внутреннего распорядка и правил, которые существовали здесь, а также – сигареты, которые не полагались арестантам, и – отстранение от ежедневных наведений порядка на территории «губы».

         Вечером нам выдали полосатые матрацы, которые мы разложили на помосте и легли на них спать. Подушек, одеял и простыней, нам не выдавали. На новом месте спалось не очень. Я бы сказал, что вообще не спалось – заснул лишь под утро. Разбудили нас рано и сразу же отняли у нас выданные вечером матрацы. После наведения порядка и завтрака, нас повели за территорию воинской части – подметать тротуары вокруг неё. Был сухой солнечный день, но чувствовался лёгкий безветренный посленочный морозец. Носик и кончики ушек подмерзали, а мы их прятали босыми ладошками. Молодые бойцы начали приводить Город Армии в порядок, а мы стояли, облокотившись об угол каменного забора, и чесали языки про нашу Сказочную Милицейскую Армию с курсантами-конвоирами. Беседа дошла до того момента, когда мы рассказали полуголодным второкурсникам военки о том, что прямо сейчас можем быстро сбегать на «точку» и принести какой-нибудь кондитерской вкуснятины. Курсанты долго мялись, но уж очень им хотелось халявной сладкой жрачки, и в итоге – они согласились отпустить нас за ней. Через пятнадцать минут, все мы уже трескали заварные пирожные. Их было немного, но по две штучки досталось всем, а нас там было человек десять. После этого случая, о нас и наших возможностях, по военному училищу пошли разговоры, и на следующий день, те новые курсанты, которые заступили в охрану на гауптвахту, уже целенаправленно вывели нас за территорию на уборку Города, только теперь, к ним присоединился и дежурный по гауптвахте молодой офицер. Ему было не понятно, как? и почему?, нам бесплатно дают сладости.

         Прошла третья ночь нашего пребывания на нарах. Как всегда у нас отобрали матрацы, и мы готовились выходить на подметание городских улиц, как нам сообщили, чтобы мы готовились к отправке назад в нашу часть. Нас забирали назад. За нами приехал наш замполит, майор Король. Он с иронией сказал, обратившись ко мне: «Не может без тебя, солдат, наш комбат, и наша Армия». Сказал он это, с прищуристой улыбкой и доброй иронией, зная весь истинный расклад моего ареста и его предысторию.

         Нас забрали с гауптвахты преждевременно потому, что ещё одна партия из нашего призыва ушла на дембель, и в батальоне не хватало начальников патрулей на службу в Город. Мы отмылись от тюремно-камерной копоти, вернули наши погоны на плечи и стали в строй патрулей. Комбат, теперь уже по-отцовски, сказал, что теперь я испробовал все прелести воинской службы в Армии, и с чистой совестью могу уходить на дембель, а он, вместе с офицерским составом нашей части, под пристальным надзором со стороны государства, приложили к этому свою руку и сделали из меня «Настоящего Человека».

         Я ходил по своей Армии и смотрел на парнишек из нового призыва, которых неделю назад привези к нам в батальон и переодели в военных солдат. Форма на них была неуклюжая, смотрелись они перепуганными и растерянными. Они ещё не понимали, куда попали и что их ждёт впереди, но уже начинали осознавать, что такое положение вещей, в их жизнях и судьбах, будет длиться два года. Мы смотрели на них, и нам становилось во много раз радостнее, от того, что у нас уже всё это заканчивается, а у них – только начинается, и мы, когда-то, тоже были на их месте, и мы – это прошли. Некоторые ребята из моего призыва, точно так же, как два года назад по отношению к ним, тогдашние дембеля, выкрикивали всякие страшилки в адрес «молодняка». Но теперь я знаю, что в этих фразах и выкриках, реально, не было агрессии и зла, которые нам показались своим присутствием тогда. Это был юмор – солдатский, грубый, казарменный. Но к пониманию того армейского юмора, мы шли два года, а тогда, деды нам показались злыми и жестокими, мужланистыми и колхозноВАТО-быдлоВАТЫМИ. Эти вновь прибывшие мальчики, привезли вместе с собой запах свободы, той свободы, которую они – теряли, но которую, сейчас, передавали нам – дембелям: «Свободу Слова», «Свободу Передвижения», «Свободу Выбора». Ну, если конечно же, считать, или допустить, что перечисленные свободы, существовали в Той Стране. 

Перепечатывание и использование материалов в электронном формате разрешается только при наличии гиперссылки на "http://advokat-kirichenko.com.ua/". Все права защищены.

Добавить комментарий

Поля имя и e-mail можно не заполнять